Ана Менска – Арабелла. Музыка любви (страница 9)
Витторе не выдержал и тоже вскочил с кресла, в котором пытался усидеть во время запальчивого монолога брата:
– Фредо, послушай! Ты зря сердишься. Прошу тебя, не делай поспешных выводов. Ты же не видел Анджелину, а уже готов обвинять ее во всех смертных грехах. Я не верю своим глазам! Ты ли это, мой порядочный, великодушный и справедливый брат? Что с тобой сталось? Куда подевались твои добросердечие и благородство? Ты готов загодя подозревать в человеке всё самое худшее, самое скверное! Что стало с твоей доверчивостью, твоей деликатностью, твоей открытостью? Ты всегда старался видеть в людях только лучшее, всегда оправдывал их, никогда не осуждал безвинных, был терпимым и мягкосердечным.
Альфредо резко остановил его:
– Да, был наивным, простодушным, доверчивым глупцом, которого любой желающий мог обвести вокруг пальца. Наивный человек, уверовавший в видимость справедливости, – отличная мишень для любого пройдохи, отягощенного не лучшим житейским опытом и багажом грехов и провинностей. Он с легкостью разбивает прямо на твоем лице те розовые очки, которые ты носил всё время. Причем делает это так умело, что крошево их осколков еще долго врезается в кожу, причиняя немыслимую боль и напоминая, каким нелепым, безмозглым олухом он считал тебя. Знаешь, после этого желание быть человеколюбом быстро иссякает.
Доверие трансформирует тебя в мишень для тех, кто хочет подержать в руках твое сердце. Случалось прежде, я был излишне доверчив, а потом тонул в море сожаления. Из-за этого моя жизнь с некоторых пор дала изрядную трещину и стала напоминать то самое место, что располагается пониже спины. Так что я рад, что мое доверие покинуло меня по-английски, не прощаясь. Советовал бы и тебе поумерить пыл этого самого доверия.
Витторе подошел ближе и положил руку на плечо графу:
– Брат, мне искренне жаль, что в твоей жизни случилась Анжелика. Однако это не значит, что все женщины – исчадия ада. В этом случае
Моразини усмехнулся:
– Твоя Анджелина, конечно же, из их числа?!
– Ты зря иронизируешь, брат. Ты не видел ее, а берешь на себя смелость судить. На тебя это совсем не похоже. Ты живешь и действуешь, исходя из принципа «а вдруг». Тобой руководят твои страхи. У меня этих страхов, к счастью нет. Я открыт миру, но и глаза я тоже держу открытыми.
Так что прошу тебя, попридержи свой скепсис хотя бы до знакомства с моей невестой. Оно состоится совсем скоро. Уже завтра епископ Дориа проведет для нас пре-кану[65]. Завтра ты сможешь познакомиться с Анджелиной Беатой. Если ты готов слушать, то я расскажу тебе сейчас всё, что ты хотел бы знать о ней.
Альфредо на мгновение замолчал, прошел к креслу, опустился в него, коснулся глаз привычным жестом и лишь потом произнес:
– Ну что же, рассказывай. Если у меня будут возникать вопросы, я по ходу дела буду тебе их задавать.
Витторе последовал примеру брата и тоже опустился в кресло. Немного помолчав, он начал говорить:
– Впервые я увидел Анджелину пятнадцатого августа прошлого года на праздновании в честь чудотворной иконы Черной Мадонны с младенцем в Кьеза-Санта-Мария-Ассунта. Даже в той пестрой толпе ее невозможно было не заметить. У Анджелины очень запоминающаяся внешность. Особенно глаза. Тот, кто увидел ее глаза, не забудет их никогда! Ты сам это поймешь при встрече. В тот день я, как и сотня других прихожан, слышавших историю о чудесном спасении рыбаками красивой девушки во время шторма, не мог отлепить от нее взгляда.
В конце июня прошлого года на берег моря выбросило перевернутую лодку. Рядом с ней лежала бесчувственная девушка. Один из спасших ее рыбаков забрал пострадавшую к себе домой, но, когда она очнулась, тут же впала в забытье. Ее била лихорадка, она бредила.
Судя по изорванной одежде, девушка была не из бедных. Кроме того, на груди у нее висел богато украшенный золотой медальон с инициалами «
Через дочку рыбака, которая служила помощницей кухарки в доме потомственного рыцаря Луиджи Гаспаро Форческо, о спасенной девушке прознала его супруга, синьора Бенедетта Джустина, которая, по отзывам горожан, отличается особым милосердием и благодушием.
Они с мужем потеряли во младенчестве собственную дочь. Других детей Господь им не послал. Поэтому известие о спасенной девушке вызвало у синьоры Бенедетты вполне понятные чувства.
Она навестила незнакомку в домике рыбака и предложила забрать ее к себе для лучшего ухода. Несколько дней, несмотря на старания призванного доктора, девушка находилась в смертельной лихорадке и беспамятстве, но, и очнувшись, ничего вразумительного о себе сказать не смогла.
Спасенная не помнила ни кто она, ни как ее зовут, ни как она очутилась на берегу во время шторма. «Полная потеря памяти как результат пережитых страданий», – таков был вердикт местного эскулапа.
Единственной зацепкой для всех было то, что девушка прекрасно говорила по-английски. Итальянский язык ей тоже был знаком, но говорила она на нем с заметным акцентом. Это сейчас Анджелину не отличишь по выговору от местной знати.
Альфредо слушал брата с мрачной напряженностью во взгляде, но тут не удержался, перебил:
– Когда же тебя угораздило влюбиться в нее до потери памяти? Не говори, что это была любовь с первого взгляда. Только не это!
Витторе после этих слов брата скривился и нахмурился:
– Никогда не любил предисловие в книгах. Особенно предисловие в форме авторского нравоучения и морали. Всегда считал, что читатель вправе сам расставлять приоритеты в прочитанном, а не довольствоваться авторскими сентенциями.
Моразини усмехнулся.
– Знаешь, братец, я тоже не склонен к морализаторству, и всё же… Любовь с первого взгляда к спасенной с потерей памяти – это напоминает мелодраму.
– С первого не с первого, но с той самой встречи я не пропустил ни единой мессы в церкви Позитано. Я не мог забыть этих глаз! Мне хотелось всматриваться в них еще и еще! Я узнал, что семья Форческо приняла спасенную девушку как родную дочь и дала ей имена святых покровительниц: блаженной Анджелины из Сполето и святой мученицы Беаты Санской, в день памяти которых она была спасена.
– И долго ты так забавлялся церковными гляделками?
– Не поверишь, долго. Я ведь тоже поначалу думал, что это блажь, что это пройдет. Когда закончился сезон, я вернулся в наше палаццо в Неаполе. Думал, что светская суета излечит меня от напасти. Но не тут-то было! Только там, вдали от Анджелины, я понял, что уехал в Неаполь, а сердце свое оставил здесь.
Я вернулся на виллу к рождественской мессе. И тогда я впервые с ней заговорил. Был повод. Она вместе с другими прихожанками собирала пожертвования на рождественский обед для бедных. Я подошел к ней и справился, чем могу быть полезен. Видел бы ты ее улыбку в тот момент! Я был готов самолично накормить всю бедноту Позитано, лишь бы девушка не прекращала улыбаться именно мне!
С тех пор мы стали общаться до и после мессы. Так я узнал, что Анджелина прекрасно образована. У нее широкий кругозор. Она может поддержать практически любую тему в разговоре. Много читает. А еще, не поверишь, любит шахматы! И в этом ей нет равных! Синьор Форческо говорит, что о таком партнере он мог только мечтать!
Граф Моразини иронично выгнул бровь.
– С обширным кругозором, играет в шахматы, но не помнит, кто она и откуда. Как удобно, чтобы облапошить такого доверчивого глупца, как ты!
Виконт возмутился такому замечанию старшего брата:
– Только не надо делать из Анджелины филистимлянку Далилу[66]. На роль коварной обольстительницы она совсем не годится. Эта роль больше подходила твоей бывшей жене.
Альфредо вскинул голову, как от пощечины.
Поняв, что в попытке защитить свою избранницу он перегнул палку, Витторе попытался сгладить произведенный эффект:
– Прости, брат, я не должен был говорить этого. Это неблагородно с моей стороны. Всегда помнил поговорку: «О покойниках либо хорошо, либо ничего», но сейчас не удержался. Не удержался, потому что не узнаю тебя.
И всё из-за того, что она сделала с тобой. Ты сам на себя не похож. Ты – это не ты. Где мой благородный и великодушный брат? Рыцарь без страха и упрека, рыцарь до мозга костей, честный, высоконравственный и порядочный? Для которого самого понятие «дама» – идеал чистой и непорочной души? Неужели одна жалкая тучка смогла закрыть собой солнце?![67]
Альфредо встал и подошел к окну, за которым сумерки сгустились уже довольно изрядно. Какое-то время он стоял молча, заложив руки за спину и нервно покачиваясь с носка на пятку. Затем, не оборачиваясь к брату, каким-то бесстрастным, уставшим голосом произнес:
– Витторе, братишка, нет больше рыцаря, в которого ты безоглядно верил. Я же и пытаюсь тебе это объяснить. Если во мне что-то и осталось от былого рыцарства, то меня, скорее, стоит величать Рыцарем Печального Образа. Дон Кихот проиграл в борьбе с ветряными мельницами. Его мечты разбились о препоны жестокой действительности. А прекрасная Дульсинея лишь посмеялась над несчастным дуралеем. Одного жаль: Дульсинея теперь лежит в сырой земле, придавленная тяжелой могильной плитой. Видит Бог, никогда я не хотел ей подобной участи. Тем более что вместе с собой она забрала моего ребенка!