Ана Менска – Арабелла. Музыка любви (страница 10)

Виконт спешно подошел к графу и положил ему руку на плечо в знак поддержки.

– Прости, брат! Прости, что я опять растревожил больное.

Старший Моразини тяжело вздохнул.

– Эта боль, Витторе, всегда со мной. Она непроходящая. Именно поэтому я не хочу, чтобы и тебя, мой маленький братец, коснулась сия участь.

Граф обернулся и взглянул в лицо виконту:

– Я пытаюсь предостеречь тебя от необдуманного шага. Берегись этой женщины! Отчего-то мне кажется, что она разобьет твое сердце. Безрассудство распаляет глупость и потворствует неосмотрительности. Знаешь, как говорят в народе: «Когда вода коснется шеи, учиться плавать будет поздно!»[68]

– Я всё понимаю. Но пора и тебе позабыть все прошлые беды и по-иному взглянуть на собственную жизнь. Знаешь, один мудрый человек сказал, что даже со дна ямы некоторые умудряются взглянуть на звезды.

Альфредо горько усмехнулся:

– Уж не ты ли тот самый мудрец?

Витторе улыбнулся в ответ.

– А ты, как всегда, догадлив.

Граф любовно потрепал брата по шевелюре.

– Экий ты стал умный! Тебе твоя черепушка точно по размеру?

Он вновь прошелся по комнате.

– Пойми, Витторе, иногда жизнь вынуждает нас быть излишне подозрительными. Но поверь, эта роль не для малодушных. Просто я не могу притворяться, что безмерно рад за тебя. Притворство – не та игра, в которой я большой мастак.

Витторе двинулся навстречу брату.

– Пойми и ты: все твои опасения напрасны. Ты просто не видел Анджелину. Я уверен, как только познакомишься с ней, сразу же изменишь свое мнение. Она прелесть! Настоящая прелесть!

Прошу тебя только об одном – будь с ней помягче. Она, конечно, до сих пор не вспомнила ничего из своей прошлой жизни, но я чувствую, у Анджелины за плечами какая-то беда.

Наверное, именно поэтому синьорина Форческо так долго отказывалась принять мое предложение. И всё же она сдалась, уступила моим уговорам и просьбам. Признаюсь, я безмерно рад этому обстоятельству. Мне бы хотелось, чтобы и ты разделил мои чувства. Но если все-таки ты воспротивишься, если не захочешь быть со мною рядом в такую важную для меня минуту, я в любом случае осуществлю задуманное, потому что верю: лишь в ней мое счастье! В ней одной! Она и есть олицетворение этого самого счастья!

Знаешь, Фредо, я понял, почему от любви нет лекарств. Потому что любовь и есть лучшее лекарство от всех напастей. Я встретил ее, и вся моя жизнь переменилась к лучшему.

Альфредо устало провел ладонью по лицу.

– Слушаю тебя, Витторе, и понимаю: похоже, у девушки мозгов побольше, чем у тебя. Она хоть на минуточку задумалась перед тем, как ответить тебе согласием. Если, конечно, это не было банальной уловкой, дабы подцепить покрепче на крючок пойманную рыбку.

Ты вообще осознаешь, на какой риск идешь, желая обручиться, а затем и обвенчаться с девушкой, потерявшей память? Девушкой, которая ничего, ровным счетом НИЧЕГО о себе не помнит! А если она уже чья-то невеста? Или, того хуже, вообще замужем?

– Но у нее на пальце не было кольца! И ее названая мать сказала епископу Дориа, что в откровенном разговоре Анджелина призналась ей в том, что, по ее ощущениям, она никогда не была настолько близка с мужчинами.

– Братишка, отсутствие кольца на пальце не повод считать женщину незамужней. А женские ощущения вообще сродни гаданию на кофейной гуще. Сегодня так, а завтра сто раз иначе.

– Фредо, я не настолько глуп, как ты полагаешь. Я советовался с епископом Дориа, обращался в Совет старейшин Позитано. И там, и там ответ был однозначен: при такой ситуации узнать, была ли Анджелина замужем, можно лишь одним способом – на брачном ложе.

Они вызывали Анджелину, беседовали с ней, именно после этого ими было дано разрешение на формальное удочерение семьей Форческо и разрешение на вступление с кем-либо в брак.

– Что ж, я вижу ты хорошо подготовился к нашей встрече, – Альфредо горько усмехнулся. – У тебя все тылы прикрыты. Осталось одно – познакомиться поближе с предметом твоих воздыханий. Но помни: ложные надежды питают боль.[69]

Ну а теперь пойдем в столовую, перекусим. Кажется, я сделал всё, что мог, используя всё то, что мне дано. Немного подкреплюсь и подумаю, что смогу еще предпринять.

Витторе усмехнулся:

– На твоем месте я не стал бы особо усердствовать в этом. Будешь много и долго думать – поседеешь. Как я погляжу, раздумья и так посеребрили твои виски.

Старший брат похлопал младшего по спине:

– Много думать совсем не означает думать долго. Важен не процесс, а результат!

Братья весело рассмеялись и отправились в столовую, где их уже поджидал накрытый стол.

Глава 4

На следующее утро, проснувшись и на скорую руку позавтракав, Альфредо вознамерился совершить конную вылазку в Позитано. Он давно не был в этом городке и решил навестить его с утра пораньше, пока местная знать всё еще нежится в своих кроватях. Графу не слишком улыбалось встретить кого-либо из знакомых по аристократическим салонам Неаполя на здешних улочках. Пришлось бы долго объясняться, почему он пропал так надолго и где всё это время обретался.

Одевшись для верховой езды, он самостоятельно оседлал высокого, статного жеребца породы наполетано из конюшен Бизиньяно[70]. Этого мощного скакуна словно бы в насмешку назвали Пикколо[71]. Пока Моразини седлал красавца коня цвета жженого каштана с густой, черной, шелковистой гривой и таким же хвостом, тот недоверчиво косил на незнакомца глазом на тонкой, изящной морде, которая изгибалась к ноздрям, как клюв ястреба.

– Что, Малыш, думаешь, откуда я такой наглый выискался? Не помнишь меня совсем? – спросил Альфредо жеребца, ласково почесывая ему место, где шея встречалась с плечом. – А ведь я присутствовал при твоем рождении, помогал конюху Филиппе, когда жеребилась твоя мать, кобылка Фалькона. Жаль, что она так внезапно скончалась от колики. Славная была лошадка! Матушка очень любила ее.

Конь повернул голову, обнажив зубы, пытаясь ответной лаской пощипать руку, почесывающую его шерсть. Альфредо расценил гримасу жеребца как улыбку.

– Ну что, признал меня наконец? Тогда давай прокатимся.

Он вывел жеребца из стойла, проворно вскочил верхом на седло, встряхнул поводьями и поддал задниками сапог животному под брюхо.

– Ну, Малыш, вперед, покажи, на что ты способен!

Конь подпрыгнул и с места пустился в галоп. Моразини поводьями урезонил его прыть:

– Не так резво, дружок. Хочу успевать смотреть по сторонам.

Пи́кколо тряхнул головой, будто соглашаясь, и резвой рысцой выбежал за ворота виллы.

Дорога от Монтепертузо до верхней границы Позитано заняла чуть меньше чем полчаса. Всё это время граф Альфредо Северо Моразини наслаждался изумительными, воистину райскими пейзажами, открывающимися ему за каждым поворотом.

Попав в эти края, по-настоящему понимаешь, что должна представлять собой первозданная, никем не тронутая красота природы. Особенно сейчас, когда в ней всё оживает, всё бурлит, напитывается новыми, яркими красками, благоухает сводящими с ума, потрясающими ароматами.

Моразини любовался тем, как среди вечнозеленых разлапистых пиний и нестройных рядов пепельно-седых олив то здесь, то там вспыхивают ярко-желтые костры обильно цветущих форзиций.

Он восхищался садами, в которых уже распустилась алыча, меняющая тон своей окраски от нежно-розового до ярко-фиолетового. Отметил для себя, что уже вовсю цветут абрикосы и персики. Их цветки очень похожи, только у абрикосов нежный розовый цвет, а у персиков – насыщенный фуксиевый. Заприметил, что подернутый бело-розовой дымкой миндаль, напротив, уже отцветает.

Кое-где вдоль дороги ему встречались усыпанные сиреневым цветом жакаранды, похожие на воздушные красочные облака, и облепленные нежными розовыми цветками безлистные еще магнолии. Повсюду по краям дороги были видны островки живой изгороди колючей опунции, покрытой желтыми, красными и оранжевыми розетками.

Возле домов и заборов цвели лиловые, розовые, пурпурные бугенвиллии, прицветники которых напоминали мятый пергамент, и питтоспорум, усыпанный нежными сливочно-кремовыми цветками, источающими сладкий аромат с цитрусовыми нотками.

И повсеместно, куда ни брось взгляд, землю устилал зеленый ковер из молодой, сочной еще травы, в которой красавица-весна щедрой рукой рассыпала сиреневые барвинки, белые анемоны, розовые безвременники, голубые перелески и море других цветов, названий которых граф Моразини знать не знал и слыхом не слыхивал.

От всей этой красоты, от пьянящих ароматов, разлитых в воздухе, от резвой скачки коня у Альфредо помимо воли в душе пробудилось что-то новое, волнующее, окрыляющее, заставляющее кровь быстрее и радостнее струиться по венам. И даже вид старинного кладбища, окруженного печальными кипарисами и нависающего с отвесной скалы над Позитано, не смог пересилить этого живительного, целительного, бодрящего ощущения.

С таким настроением Альфредо подъехал к постоялому двору, расположенному рядом с Кьеза-Нуова[72]. Там он спешился, бросил монетку служке, приказав напоить коня и хорошенько присмотреть за ним, пока его хозяин прогуляется по городку, после чего прошел к террасе возле церкви, посвященной Мадонне-делле-Грацие[73].

Расположенная в верхней части города, она возвышалась не только над этим районом, красуясь своей формой, похожей на римский Пантеон, но и над всем поселением, которое спускалось уступами вниз к побережью.