Ана Мелия – Наливай и читай. Сборник душевных историй и напитков (страница 7)

Так, от поездки к поездке, от сережек к новой сумке, от поступления одного ребенка в институт до выпускных экзаменов второго, Ксюша ждала, когда прекрасный человек Аркадий наконец освободится от груза ответственности и создаст новую семью – но теперь уже с верной, любящей и все понимающей Ксюшей.

Обмыв второй диплом шампанским, она сидела и слушала, как важно быть опорой детям, когда они только ищут свой путь в жизни (в самом деле, не выгонять же их из дома, если сами не уходят), Ксюша вдруг неожиданно поняла, что в прекрасном человеке вполне может уживаться субличность козла, который, несмотря на всю свою щедрость, отнял у нее самое дорогое – время. Время, за которое она бы уже сто раз вышла замуж.

На следующий день она оставила ключи от квартиры на столе, загрузила икеевские сумки с вещами в багажник красной машинки и уехала к родителям. Подруги тем временем уже успели родить детей, развестись и еще раз выйти замуж. А Ксюша вырезала из журнала новую картинку со свадебным платьем – она понимала, что прежний фасон невинной невесты в ее возрасте смотрелся бы уже неприлично.

Привыкшая к красивой и беззаботной жизни, Ксюша вдруг оказалась в сомнительном положении: с фиктивным образованием и опытом работы, без понимания, куда двигаться и чем заниматься дальше, но самое главное – с таким отчаянием в глазах, что мужчины сбегали уже на третьем свидании.

Время поджимало, замуж хотелось нестерпимо, и водить хороводы ей было некогда. Теперь практически в каждом встречном она старалась разглядеть своего суженого, и, надо признать, ей это удавалось. Она четкими отработанными приемами быстро выясняла, свободен ли избранник, и, если жертва оказывалась подходящей, тут же начинала охоту. Говорила о том, как мечтала встретить именно такого, мужественного, надежного, с которым как за каменной стеной. Вздыхала, что хочет деток и готова родить прямо сейчас много милых малышей, похожих на него. Параллельно искала возможность заманить жертву в ловушку, то есть на ужин, где демонстрировала выдающиеся навыки хозяйки. Потом делала контрольный выстрел – уводила в спальню, держа в голове известную формулу про «хозяйку на кухне и падшую женщину в постели».

И хотя презентация была безупречная, а чувства – искренние, мужчин как ветром сдувало. И каждый раз Ксюша оплакивала свою любовь и мечты о счастливом замужестве. Этот пазл упорно не складывался в ее голове: что в ней не так? Она готова была положить все во благо будущей семьи. Она стала бы прекрасной женой и мамой, она умела поддержать, не истерила, была ухожена, терпелива и мудра. Почему они все бежали не оборачиваясь, она не понимала, ровно как и тот факт, что бежали явно к худшим вариантам. Взбалмошным, ревнивым, тем, кто ноги о них вытирал, бежали, аж спотыкаясь, оставляя за спиной ее – нежную, любящую и чуткую.

Шли годы. За это время было несколько неплохих попыток, где отношения продержались пару-тройку месяцев. Однажды ее даже познакомили с родителями, где она выложилась по полной, моментально очаровав папу и подружившись с мамой. Но все оказалось впустую. Мужчины в короткие сроки портились, как продукты без холодильника, начинали грубить, гулять, сбрасывать звонки, а потом и вовсе исчезали. И каждый такой побег забирал у Ксюши что-то важное, бесценное, какой-то невосполнимый ресурс. Отчего Ксюша, внешне по-прежнему эффектная и ухоженная, внутри чувствовала себя сухой и безжизненной.

Что это был за ресурс, она не знала. «Может быть, любовь?» – думала. А раз любовь испаряется вместе с каждым беглецом, а новая созревать не успевает, то это и создает внутри такое фатальное одиночество. И одиночество, в отличие от любви, очевидно имело свои притоки и истоки. Оно все расползалось, забивало поры, прорубало морщинки, но главное – блокировало нервные окончания и отделы мозга, те самые, которые отвечали за чувства. Иначе как еще объяснить, что теперь уже даже сама Ксюша не верила во влюбленность, которую так запросто выдавала каждый раз. Впервые в жизни она усомнилась: а любила ли она хоть раз по-настоящему или все это были лишь способы получить желаемое?

В таком душевном раздрае Ксюша встретила Керима – молчаливого, задумчивого мужчину с ближайшего зарубежья. Он был одинок, так же, как и Ксюша, мечтал о большой семье, был решителен, при этом сразу в постель не тащил и вообще вел себя достойно сына Аллаха.

Но и Ксюша, как ветеран любовных войн, тоже не торопилась. Если – дай бог! – будут серьезные основания искать свадебное платье в национальном стиле, с прикрытой головой, то тогда она сдаст оборону крепости, а пока готовилась либо к длительной осаде, либо к полной капитуляции.

Они много гуляли, ходили в кино и ужинать, мечтали о совместном будущем. Керим признался, что семья не одобряет его выбор, предпочитая для единственного сына жену своей национальности. Но это даже добавляло некой романтики: Ксюше казалось, что это финальное испытание в ее жизни и, одержи она победу сейчас, призового фонда хватит надолго. Поэтому терпеливо ждала, когда наконец он отважится представить ее родителям.

Ксюша поставила на кон все, что было: остатки надежды, которые робко цеплялись за его национальные черты, заставляя верить, что он не такой, как все остальные, что уважение к семье у него в крови, что если он решится на их союз, то пойдет до конца. Она готова была разделить его веру, войти в его сложно скроенную патриархальную семью, взвалить на себя груз чужих традиций – все ради цели ее жизни, которая была на этот раз всего в нескольких шагах.

На семейном празднике за большим столом собралась семья. Ксюша в продуманном до мелочей скромном наряде готовилась предстать перед будущими родственниками идеальной невесткой – скромной и воспитанной. Она только было подняла глаза, чтобы приветствовать родителей Керима, как вдруг наткнулась на такое очевидное презрение, что уже сама обрадовалась, когда ее отсадили куда-то на край стола. Только тогда она поняла, что списали ее в тот же момент, когда сын рассказал о русской избраннице, а на это знакомство согласились с одной целью: чтобы он сам понял, насколько она ему не пара. И действительно, в углу большой, но душной комнаты, наполненной людьми, которые говорили на чужом языке, она выглядела не то что белой вороной – зеленой мышью. Не имея возможности вставить в беседу ни слова, то и дело оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, как они едят свои странные национальные блюда, Ксюша вдруг поймала его взгляд. Он смотрел холодно и безразлично – будто и не было вовсе долгих месяцев сближения и клятв в любви.

С праздника Ксюша бежала так, будто вся его родня хотела догнать ее. Но не от них бежала – от себя. От собственной беспросветной тоски, от правды, на которую уже не могла клеить стикеры с сердечками. Ей не просто не везло, тут дело было в другом: что-то внутри явно было сбито, какой-то важный радар, который показывал направление к счастью. Он словно размагнитился за эти годы мучительной охоты за мечтой, дал такого крена, что теперь вон куда занесло. А что было важным на самом деле, она не знала. Так же, как теперь, не знала, что такое любовь и способна ли она на нее.

Дома накрыло, и спустя пару месяцев стало понятно, что это серьезно. Не помогали подружки, злили родители, достала работа, даже Бриджит Джонс невыносимо бесила. Она вставала по утрам, умывалась, завтракала, а внутри было мутное ощущение, что сон только начался и это все не по-настоящему. Что ей не тридцать пять, что она не глушит боль алкоголем и снотворными, что мир вокруг не точит ножи. Ей хотелось проснуться, она щипала себе запястья до кровавых синяков, свешивалась через подоконник окон, чтобы вздохнуть как можно больше воздуха, но ничего не помогало.

Она забросила салоны красоты, состригла наращенные волосы, достала пирсинг и перестала краситься. А боль внутри только набирала обороты, да так, что порою хотелось в это самое окно головой вниз. И весна за окном как будто только подыгрывала – шли такие дожди, будто сам Бог заказал ей отпевание и велел оплакивать что есть сил.

Так, впервые за долгие годы, в холоде и серости, без молоденькой зелени, наступила Пасха. Мама вздыхала, глядя в окно: «Как же так, на Пасху же обычно тепло». Она с трудом уговорила Ксюшу дойти до церкви, постоять на службе, обещая уйти сразу же, как только Ксюша захочет.

Что-то надев на себя, она вышла из дома. Постояла под дождем, промокнув насквозь, и, только пожалев замерзшую мать, пошла за ней. Внутри церкви было тепло, пахло воском и ладаном и казалось, что поют ангелы – местный хор был откровенно хорош. Ксюша заслушалась. А пришла в себя, когда мама тронула за локоть: вздрогнула, оглянулась, поняла, что большинство прихожан разошлись.

– Не знаешь, сегодня еще исповедуют? – вдруг спросила маму, которая от неожиданности засуетилась, побежала узнавать.

Они были не особо верующими, в церковь ходили только пару раз в год по большим праздникам и местные порядки не знали. Но мама быстро вернулась:

– Батюшка сказал, что исповеди и причастия закончились, но если дело важное, в порядке исключения может поговорить.

– Важное. Жди меня здесь.

Ксения заново повязала платок, убрав выбившиеся пряди волос, и подошла к батюшке. У него были добрые глаза, и ей это показалось достаточным основанием довериться. Она честно призналась, что исповедуется впервые, он также честно ответил, что это, конечно, все неправильно, не по порядку, но раз такое дело, готов ее исповедовать.