Ана Хуанг – Король уныния (страница 49)

— Она оставила это вместе с письмом. — Ксавьер потянулся в карман и достал старинные золотые карманные часы. Он положил их на стол и задумчиво провел большим пальцем по корпусу. — Это семейная реликвия. Я не любитель часов, но я носил их с собой, потому что… не знаю. Мне показалось, что это правильно.

— Они великолепны. — Я осторожно взяла часы в руки и открыла их, восхищаясь сапфирами и изысканным мастерством. Тот, кто их делал, явно делал это с любовью: каждый элемент был обработан вручную, включая потускневшую, но разборчивую гравировку: Величайший дар, которым мы обладаем, — это время. Используй его с умом.

Я изучила ее, стараясь не прикасаться к изношенным временем буквам.

— Цитата — хорошее напоминание, не так ли? — Горько улыбнулся Ксавьер. — Я потратил впустую годы, ничего не делал в своей жизни. Я был так обижен на отца и так боялся облажаться, что даже не пытался. Тогда это имело для меня смысл, но… — Его голос запнулся. Он затих. Затем разговор пошел в том направлении, которого я не ожидала. — Ты знаешь, от чего умерла моя мама?

Я закрыла карманные часы и вернула их на стол, сердце колотилось.

— В доме был пожар. Она не успела выбраться.

— Нет, так она умерла, а не от чего. — Ураган в его глазах превратился во что-то более темное, сильное, выходящее за рамки категорий. — Она умерла из-за меня.

Ничто не могло подготовить меня к его словам. Воздух покинул мои легкие, и внутри будто расцвел синяк от удара, неожиданного и болючего.

— Ксавьер…

— Не надо, — жестко сказал он. — Не пытайся говорить, что я не виноват, пока не услышишь всю историю.

Я замолчала, мои глаза горели от невысказанных эмоций.

— Мне было десять. Мой отец уехал по делам, а мама была волонтером на одном мероприятии. Она любила искусство, поэтому жертвовала много денег и времени местным галереям. — Ксавьер сглотнул. — На следующий день после возвращения отца, был его день рождения. Она хотела удивить его вечеринкой и поручила мне оформление. Это было впервые, когда я отвечал за что-то столь важное. Мне хотелось, чтобы они оба гордились мной, поэтому я выкладывался по полной. Воздушные шары. Пиньяты. — Его костяшки побелели. — Свечи.

Невидимый якорь протащил мое сердце через желудок. Нет.

— Я зажег их, чтобы посмотреть, как все будет выглядеть, — сказал Ксавьер. — Но мне показалось, что я услышал шум в другой комнате, и отвлекся. Я случайно опрокинул одну из свечей. — Его глаза были мрачными. — Я попытался потушить ее, но повсюду было дерево и картон. Огонь распространился слишком быстро, и я оказался в ловушке. К счастью, тогда у нас было не так много персонала, только экономка. Она была снаружи и проверяла почту, а когда увидела пламя, позвонила в пожарную службу. Но тут как раз вернулась моя мама и, узнав, что я внутри, не стала дожидаться пожарных. Она вбежала внутрь и вытащила меня. Мы почти добрались до входной двери, прежде чем упала балка и снова зажала нас. Я не помню почти ничего из того, что произошло после этого. От дыма я потерял сознание. Когда я очнулся, я был снаружи с врачами. Я выжил. А она — нет.

Я не думала; я просто протянула руку и обхватила его ладонь, желая сделать хоть что-то. Хоть что-то, кроме как беспомощно слушать.

— Отец примчался домой, как только услышал новости. Думаю, он не верил, что моей матери, его жены, больше нет, пока не увидел ее тело. А когда увидел… я никогда не слышал, чтобы кто-то так плакал. Иногда я до сих пор его слышу. Это был какой-то животный крик. — Ксавьер провел пальцами по карманным часам, выражение его лица стало напряженным. — Он любил мою мать больше всех на свете. Они познакомились в колледже, начинающий бизнесмен и наследница, которая влюбилась в его обаяние, амбиции, преданность. Именно благодаря ей он так упорно работал над созданием Castillo Group, и когда она умерла, вместе с ней умерла часть его самого.

Ксавьер снова поднял голову, его взгляд был затуманен многолетней болью.

— Он винил меня. После ее похорон он сказал мне, что хотел бы, чтобы вместо нее умер я. Он тогда был пьян. Очень пьян. Но я никогда не забывал этих слов. Правда всегда выходит наружу, когда мы слишком долго сдерживаемся.

Я задыхалась, сжимая узлы в груди.

У меня была дерьмовая семья, но я не могу представить, чтобы родители говорили такое своему ребенку. Ксавьеру было десять. Он был просто ребенком.

— Дело в том, что я не винил его, — сказал он. — Не вначале. Это была моя вина. Если бы я не был настолько глуп, чтобы зажечь ту проклятую свечу, пожара бы не было, и моя мать была бы жива. Но чем старше я становился, тем больше я… — Ксавьер запнулся. — Я не знаю. Я тоже злился. Гнев было легче проглотить, чем вину, а мой отец был рядом и вымещал свою ярость на мне. Физически, психически, эмоционально. Он все еще хотел, чтобы я возглавил компанию, потому что у него не было другого выбора. Я был его единственным наследником. Но за пределами этих обязательств он ненавидел меня, а я ненавидел его в ответ. — Он потрогал татуировку на бицепсе. На ней был изображен фамильный герб самого крупного соперника Кастильо, и когда он впервые сделал ее, она вызвала бурную реакцию в социальных сетях. — Однажды домой я вернулся с этим и ушел оттуда со шрамами.

Мой желудок забурлил от его непринужденного тона.

— Мой отец был единственным родителем, который у меня остался, — сказал Ксавьер. — Он должен был сблизить нас, но он отдалил нас друг от друга. Каждый раз, когда мы были вместе, это напоминало нам о том, кого не хватает, и это было слишком больно. Так что мы отрывались по-разному, и к тому времени, как я закончил колледж, с меня было уже довольно. Я не хотел иметь ничего общего ни с ним, ни с компанией — за исключением тех случаев, когда речь шла о деньгах. Это не очень хорошо отражает меня, но это правда.

Наступила тяжелая тишина, которую нарушало лишь тихое журчание воды и слабая музыка изнутри отеля.

Ксавьер уставился на мою руку, и на его лице промелькнула тысяча эмоций, прежде чем он покачал головой.

— Мне очень жаль. — Он издал горестный смешок. — Это должен был быть прекрасный ужин, а я втянул тебя в самый ужасный разговор. — Он попытался отдернуть руку, но я остановила его более крепкой хваткой.

Он был рядом со мной в больнице, в Испании после письма отца и в десятках других ситуаций и моментах, которые были также значимы.

Теперь настала моя очередь поддержать его.

— Это прекрасный ужин. Кокосовые слойки — путь к моему сердцу, — сказала я, заработав себе тень улыбки. — Но, прежде чем я скажу то, что собираюсь, я хочу, чтобы ты знал две вещи. Во-первых, я ужасно утешаю. У меня нет ни таланта, ни желания это делать, а от слез мне не по себе. Во-вторых, я ненавижу банальности. Они фальшивы и глупы. Поэтому я хочу, чтобы ты внимательно выслушал, когда я буду говорить. Это не твоя вина. Ты был ребенком, и это был несчастный случай. — Я сжала его руку, желая впечатать свою искренность в его кожу, потому что я искренне подразумевала каждое слово. — Это была не твоя вина.

Глаза Ксавьера сверкали ярко и неспокойно. Плейбой, наследник, гедонист, казанова — все эти маски исчезли, оставив лишь человека. Он был ранимым, во многом неполноценным, с трещинами и синяками под обманчиво отполированным фасадом.

Я смотрела на него и понимала, что не видела никого прекраснее.

Его рука обвилась вокруг моей и сжалась. Всего один раз. Достаточно, чтобы запустить часть моего сердца, о существовании которой я даже не подозревала. Затем трещины затянулись, синяки поблекли, и он встал, убрав свою руку, чтобы стянуть рубашку.

Я так растерялась от внезапной смены обстановки, что обрела дар речи только после того, как он оказался на полпути к бассейну.

— Что ты делаешь?

— Хочу окунуться. — Его брюки вместе с рубашкой лежали на земле.

— Ты не можешь здесь купаться, — прошипела я, оглядываясь по сторонам. — Здесь есть камеры наблюдения, и кто-нибудь может выйти в любую секунду.

— Никто не выйдет, если мы их не позовем. А даже если и выйдут, они ничего не увидят, если мы будем в бассейне. — Ксавьер сбросил боксеры, он искренне и одновременно вызывающе улыбнулся. — Давай, Луна. Не заставляй меня делать это в одиночку.

Он стоял перед бассейном — бронзовая кожа и мускулы, обнаженный и невозмутимый, как ожившая греческая статуя. Мягкий свет разливался по твердым контурам его тела, прорисовывая рельеф мышц пресса и сильные, худые сухожилия ног.

По мне пробежала горячая волна, сопровождаемая удивительным чувством зависти.

Каково это — быть такой беззаботной и спонтанной? Делать то, что хочется, не заботясь о последствиях?

Да и вообще. Не похоже, чтобы он раньше не видел меня в этом виде.

Я приняла импульсивное решение и встала, пока не передумала. Глаза Ксавьера потемнели, пока я шла к нему и с каждым шагом сбрасывала с себя платье, колготки и нижнее белье.

К тому времени как я дошла до него, на мне не было ни единого клочка одежды, и это было приятно. Даже больше. Это освобождало.

— Потрясающе, — прошептал он, и я почувствовала это слово от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Мы погрузились в бассейн, наши движения были вялыми, пока мы наслаждались шелковистой, нагретой водой. Мы не разговаривали, просто плыли, не отягощенные тяжестью одежды и давно скрытых секретов, наши пальцы переплетались скорее по привычке, чем по задумке.