Ан Ма Тэ – Тайна гибели «Санта Центурии» (страница 2)
*****
Первый год учёбы на языковых курсах в Корее. Университет Кёнгхи. До сих пор помню этот симпатичный кампус и помпезные здания в готическом стиле среди сопок и скал. А как там красиво весной!.. Это была моя первая весна в Корее. Апрель. Как сейчас помню – 13-е число. Запомнил, потому что это день рождения моего отца. Но не только. В этот день я начал осознанные поиски того, загадочно пропавшего корабля. А вышло это так: я сидел на лекции по культурологии, одуревший от весны, от цветущей сакуры, от солнечного света и от улыбок японки МамиНадзавы, сидевшей рядом со мной. И вдруг, среди всего этого весеннего буйства молодых чувств, я услышал давно знакомое мне сочетание двух латинских слов. Санта Центурия. Это сказал преподаватель. Потускнело весеннее светило, опали цветы сакуры, Мами Надзава отодвинулась куда-то за Окинаву, и я будто бы вернулся в темную кухню в холодной Ленинградской коммуналке, и одновременно оказался рядом с Тимуром Этезовым сидящим на нагретой солнцем крыше гаража за 5-й школой города Нальчика.
– Кто-нибудь слышал о Санта Центурии? – повторил свой вопрос преподаватель.
Я, робко оглядевшись на класс (семеро студентов из Китая, один тайванец, трое из Японии, включая улыбашку-Мами, одна с Тайланда, двое из Казахстана и четверо, в числе которых был и я, из России), нерешительно поднял руку.
– Что ты знаешь? – приподнял бровь преподаватель. Остальная аудитория смотрела с какими-то сонными лицами. Никто больше не поднял руки.
– Эта шхуна пропала в Малаккском проливе в 1787 году. Думают, что она стала добычей пиратов.
– В 1786. – механически поправил учитель. (Я до сих пор помню его лицо, а вот его имя моя память уже не достанет из глубины прошедшего времени). – Хорошо, – продолжил он, – ты первый, который что-то ответил на этот вопрос… Так вот, – сказал он, обращаясь уже ко всем. – Там был один выживший – Элиот МакГилн, которого утром следующего дня подобрали малайские рыбаки. Он был ранен и плавал, держась за доску от корабля… – Преподаватель обвёл всех взглядом. Класс смотрел скучающе. Один я подался вперёд.
– Малайцы притащили его в деревню, как могли, ухаживали за ним. А через несколько дней он умер.
– Значит, это были, всё-таки пираты? – воскликнул я.
– Да, конечно. Скорее всего.
– Он что-то рассказал? – нетерпеливо спросил я.
– Да, наверное, – лицо лектора оставалось бесстрастным – наверняка он что-то рассказал, пока ещё мог говорить.
– И что? – я ожидал услышать ответ.
– И ничего. Я ж говорил вам, как важны языки. (Видимо речь шла именно об этом, пока я в окно любовался сакурой и лыбился в ответ японской студентке.) Никто из малайских туземцев не знал английского. Никто. Вообще. Да и кто бы их научил? И зачем?– преподаватель улыбнулся. – Он так и умер. И никто не понял из его слабой речи ничего…
На перерыве я подошёл к нему и ещё раз спросил об имени погибшего моряка с Санта Центурии. Элиот МакГилн. Шотландец по национальности. Подданный его величества короля английского ГеоргаIII. На мой вопрос, где можно найти источник, лектор сказал, что это можно сделать в университетской библиотеке.
Уроки закончились. Я не пошёл в кино с Мами. Я пошёл в библиотеку. Так начались мои поиски.
Глава первая. Жил да был епископ.
Как, по-вашему, выглядит библиотека? Скучное неприметное здание, где-нибудь на окраине городского парка. Входишь, предъявляешь читательский билет. Стоишь в маленькой очереди за стойкой, и тётка неопределенного возраста, с волосами собранными в пучок на затылке, в обязательных роговых очках, выдаёт тебе очередную стопку книг. Ты расписываешься и идёшь домой переваривать следующую порцию чужих фантазий. Так? В моём советском прошлом – да. А в Корее всё выглядело иначе.
Библиотека университета Кёнгхи – огромное многоэтажное здание в готическом стиле. На входе пропуск только по студенческим билетам. Таковой у меня имелся. Там я впервые проникся осознанием, что библиотека, это не сборник книжек художественной литературы. Это гигантское хранилище разнообразной, в первую очередь, научной информации. Диссертации, исследования, монографии и… исторические документы. Шёл 2002 год, оцифровка научных работ и документов только начинала производиться в Америке и Европе, хотя мне все эти нюансы были абсолютно неизвестны на тот момент.
Я поднялся на нужный этаж, ещё раз предъявил студенческий билет и прошёл в тихий кабинет. Женщина за столом удивлённо уставилась на меня из-за линз в роговой оправе. Хоть тут было что-то знакомое. Когда у неё прошёл первый ступор от моего появления, (видимо нога европейца ещё никогда не ступала на этот этаж) и я немного путано объяснил, что мне надо, она засомневалась и позвала ещё какую-то сотрудницу. Та, хоть и была помоложе, увидев меня, удивилась не меньше первой. Когда я повторил, что ищу «энциклопедию Британника», она начала что-то выяснять у меня на английском. (Да, это были те годы, когда белых иностранцев в Корее было ещё очень и очень мало). Наконец, когда я произнёс имя лектора по культурологии, дело сдвинулось с мёртвой точки. Меня позвали куда-то вглубь вереницы пустых кабинетов.
– Вообще-то мы не допускаем посторонних к такие старым книгам – она смущённо глядела на меня. – Но раз (эх, никак не вспомню его имя) профессор ….. вас направил сюда, то ладно. Только с книгой надо обращаться очень осторожно. Это подлинник 1813 года. Другого такого в нашей стране нет. Присядьте вот здесь.
Я сел за стол, ветровку и рюкзак положил рядом на стул. Через минуту женщина вернулась и положила передо мной на стол большой фолиант в светло-коричневом переплёте.
– Очень осторожно, – опять сказала она. – Это второе издание. Давайте лучше я сама открою…
Вам знаком запах старых книг? Это запах Истории. Это попытки людей живших и умерших задолго до вашего прихода в мир, что-то рассказать вам. Это как тихий крик, который слышится сквозь шелест старых жёлтых страниц «Мы тоже жили! Мы любили, мы страдали. Мы творили! Помните о нас!». Наверное, именно тогда я впервые услышал этот безгласный крик. Его нельзя услышать на бегу, его нельзя услышать мимоходом, между делом. Его нельзя передать в двух-трёх словах. Его можно услышать только здесь – «в пыли туманных библиόтек». В тишине, вдыхая пыль Истории.
Это был седьмой том “ENCYCLOPᴁDIABRITANNICA.VOL. R-T”. Кожаный переплёт. 1813 год. И когда я прикоснулся к этим старым страницам, мой разум пронзила мысль – этот год! Бородинское сражение было буквально вчера! А сейчас, на момент выхода вот этого конкретного тома, наши войска находятся в Париже. Отгрохотали пушки на Монмартре. Александр Первый купается в лучах славы Освободителя Европы. Русские офицеры и солдаты пьют в Парижских кабаках. А французские трактирщики, бегая с заказами, учат самое известное русское слово – «быстро!», давай, мол, выпить-закусить, да поживее! Французские бистрό появятся именно тогда. 1813 год… В этот год родился Джузеппе Верди и скончался Михаил Илларионович Кутузов: «ты сер, а я, приятель, сед»…О! Пушкину 14 лет. Год его первых стихов!
Эти мысли пронеслись за несколько мгновений, пока руки женщины открывали передо мной страницу с литерой «S». Санта Центурия оказалась в самом начале. Итак, перевод с английского (учите языки, юноша, учите!).
На этом сведения, данные в энциклопедии Британника, заканчивались. Понятно, что тогда я не читал сразу с листа, я старательно переписал всю заметку, а переводил уже в общежитии. Когда я вышел из кабинета, кажется, женщины-библиотекари испытали облегчение. Кто этих иностранцев длинноносых знает. Ушёл, и гора с плеч. Однако, я заявился ровно через неделю. Почему? Всё дело в нашем внимании. Мне не всегда удается замечать то, что находится перед носом. Вы тоже не заметили? И я не заметил. Точнее, заметил позднее, когда переводил незнакомые слова из энциклопедии. Что не так? Не что, а кто. Скорцо Виллари, вот кто. Санта Центурия должна была забрать его, поэтому задержалась, пока он болел. Должна была забрать, и не забрала. Выходит так. Как он оказался на этом острове через полгода после отплытия Санта Центурии? Значит, на шхуну он не попал. Выходит, что отправился он на родину только через полгода после отхода клипера. Не слишком шустро. Мда, это вам не на следующий рейс в аэропорту сесть с небольшой доплатой. Восемнадцатый век на дворе, дела делаются, мягко говоря, не быстро. Пока болел, пока дожидался оказии, пока доплыл.