Амор Тоулз – Шоссе Линкольна (страница 81)

Поэтому он был рад остаться один, рад возможности убрать со стола и приняться за мытье посуды — лишь бы несколько искупить вину.

Эммет закончил с тарелками и перешел к бокалам, и тут на кухню спустилась Салли.

— Он спит, — сказала она.

— Спасибо.

Салли молча взяла полотенце и стала вытирать тарелки, пока он мыл хрусталь; потом она вытирала хрусталь, пока он мыл сотейник и кастрюли. Его успокаивала эта работа, успокаивала компания Салли и тот факт, что ни он, ни она не чувствовали необходимости говорить друг с другом.

Эммет видел, что Салли так же стыдно, как и ему, и это тоже успокаивало. Успокаивало не то, что кто-то еще себя упрекает. А, скорее, что кто-то разделяет его понимание правильного и неправильного, отчего это понимание становилось как-то правдивее.

Два

Дачес

Самое главное в водевилях — подготовка. Для комедийных актеров это так же верно, как для жонглеров и иллюзионистов. Зрители приходят в театр со своими предпочтениями, предрассудками, ожиданиями. Задача выступающего — незаметно для зрителей заменить эти ожидания на другие — на те, которые он с большей вероятностью может просчитать, которыми может управлять и которые сможет полностью удовлетворить.

Возьмем, к примеру, Мэндрейка Великолепного. Великим фокусником в привычном смысле слова Мэнни не был. Всю первую половину выступления он в основном доставал букеты из рукавов, или разноцветные ленточки из уха, или монетку из воздуха — такое еще детям на праздниках показывают. Но, подобно Казантикису, недостатки первой части он восполнял в финале.

От прочих Мэндрейка отличало то, что ассистировала ему не какая-нибудь длинноногая блондинка, а большой белый какаду по имени Люсинда. Много лет назад, путешествуя по лесам Амазонии, рассказывал зрителям Мэнни, он нашел птенца, выпавшего из гнезда. Выходив малютку, он воспитал его, и с тех пор они не расставались. Во время выступления Люсинда усаживалась на свой позолоченный насест и помогала фокуснику: держала в когтях ключи или трижды ударяла клювом по колоде карт.

Но вот выступление подходило к концу, и Мэнни объявлял, что хочет опробовать один фокус, который еще ни разу не показывал. Помощник выкатывал на сцену тумбу, на которой стоял глянцевитый черный сундучок с нарисованным красным драконом. Он нашел эту вещь, рассказывал Мэнни, на блошином рынке во время последней поездки на Восток. С первого же взгляда он понял, что это Ларец мандарина. Мэнни почти не знал китайского, однако старый торговец не только подтвердил его догадки, но и научил волшебным словам.

«Сегодня впервые в истории обеих Америк, — объявлял Мэнни, — с помощью Ларца мандарина я сделаю так, что мой верный какаду исчезнет и появится вновь прямо у вас на глазах».

Мэнни аккуратно сажал Люсинду в сундучок и опускал крышку. Закрыв глаза, он стучал палочкой по сундуку и произносил заклятие — якобы на китайском. Затем он поднимал крышку, и сундучок оказывался пустым.

Поклонившись под аплодисменты, Мэнни просил тишины и объяснял, что заклинание возвращения гораздо сложнее заклинания исчезновения. Глубоко вдохнув, он вдвое растягивал свою восточную абракадабру, возвышая голос почти до писка. Затем открывал глаза и направлял на сундучок свою палочку. Появившийся словно из ниоткуда огненный шар охватывал сундучок пламенем, зрители ахали, а Мэнни отступал на два шага назад. Но вот дым рассеивался, не оставляя на Ларце мандарина ни малейшего следа. Шагнув к нему, Мэнни опасливо поднимал крышку… запускал руку внутрь… и доставал блюдо, на котором лежала зажаренная птица — во всем необходимом для фокуса снаряжении.

На секунду и маг, и зрители замирали в ошеломленном молчании. Затем Мэнни поднимал взгляд от блюда, смотрел в зал и говорил: «Упс».

Зал просто взрывался.

Итак, вот что произошло в воскресенье, двадцатого июня…

Проснувшись ни свет ни заря, мы по настоянию Вулли собрали вещи, на цыпочках спустились по черной лестнице и беззвучно выскользнули за дверь.

Поставив «кадиллак» на нейтралку и выкатив его на подъездную дорожку, мы завели мотор, переключили передачу и полчаса спустя уже скользили по шоссе в горах Таконик, словно Али-Баба на своем волшебном ковре.

Все машины, что встречались на пути, ехали в противоположном направлении, так что двигались мы с отличной скоростью и к семи часам оставили позади Лагранжвиль, а к восьми — Олбани.

После выволочки от зятя Вулли проворочался всю ночь и проснулся с таким унынием на лице, что я его не узнал, поэтому, когда на горизонте мелькнул голубой шпиль, я включил поворотник.

Ярко-оранжевые сиденья в кафе «Хауард Джонсонс», кажется, подняли Вулли настроение. Пусть на этот раз салфетка и не настолько его заинтересовала, он съел половину своих оладий и весь мой бекон.

Вскоре после того, как мы проехали озеро Джордж, Вулли велел мне съехать с шоссе, и мы стали пробираться сквозь великие буколические пространства девственной природы, которые составляют девяносто процентов земель штата Нью-Йорк и почти не влияют на его репутацию. Города попадались все реже, деревья подбирались все ближе, а Вулли становился похожим на себя и тихонько напевал песенки из рекламы, хотя радио и молчало. Когда на часах было около одиннадцати, он подался вперед и указал на открывшуюся между деревьями дорожку.

— Здесь направо.

Свернув на грунтовую дорогу, мы стали пробираться между деревьями, выше которых я еще никогда не видел.

По правде говоря, когда Вулли только сказал мне, что в сейфе на их даче в горах лежит сто пятьдесят штук, я усомнился. Я просто не мог представить такие деньги в какой-то бревенчатой лесной лачуге. Но, как только мы выехали из леса, перед нами вырос дом, который мог сойти за охотничий домик Рокфеллера.

Увидев его, Вулли выдохнул с еще большим облегчением, чем я, словно и сам сомневался. Словно этот дом мог оказаться плодом его воображения.

— Добро пожаловать домой, — сказал я.

И в первый раз за день он мне улыбнулся.

Мы вышли из машины, и Вулли повел меня в обход дома и через лужайку к гигантскому, сверкающему на солнце водоему.

— Это озеро, — сказал Вулли.

Деревья подступали к самому его берегу, и никакого другого жилья видно не было.

— Сколько домов на этом озере? — спросил я.

— Один?.. — спросил он в ответ.

— Да, действительно, — ответил я.

Потом Вулли выдал мне описание местности.

— Там пирс, — он указал на пирс. — Там лодочная станция, — и указал на лодочную станцию. — А там флагшток, — и указал на флагшток. — Смотритель еще не приезжал, — заметил он и вновь облегченно выдохнул.

— Как ты это понял?

— На озере еще нет плота, а на пирсе лодок.

Повернувшись, мы полюбовались домом — он возвышался над водной гладью так, словно стоял здесь с самого основания Америки. Может, так и было.

— Нам, наверное, нужно взять вещи? — предложил Вулли.

— Позволь мне!

Суетясь на манер посыльного в «Ритц», я подбежал к машине и открыл багажник. Отодвинув биту, достал наши школьные сумки и следом за Вулли пошел к боковому входу — к нему вела дорожка, по краям выложенная выкрашенными в белый камнями.

На верхней ступени крыльца стояло четыре перевернутых цветочных горшка. Наверняка, когда на озере будет плот, а на пирсе лодки, в этих горшках будут расти какие-нибудь цветочки — симпатичные, но не слишком броские по меркам богатых белых американских протестантов.

По очереди проверив три горшка, Вулли достал ключ и отпер дверь. Затем, демонстрируя совсем не Вуллиеву рассудительность, положил ключ обратно и только тогда вошел в дом.

Первая комната была небольшой — в ней, аккуратно распределенное по полочкам, корзинам и крючкам, хранилось все, что могло понадобиться для грандиозного отдыха на природе: плащи и шляпы, удочки и катушки лески, луки и стрелы. В шкафу за стеклом — четыре ружья, рядом — составленные башенкой четыре больших белых стула, в обычное время красующихся в самых живописных местах лужайки.

— Это тамбур, — сказал Вулли.

Не удивлюсь, если на даче Уолкоттов и целый поезд поместится!

Над шкафом с ружьями висела большая зеленая доска с правилами и наставлениями — такие же были в бараках в Салине. Стены почти полностью, от пола до потолка, были увешаны бордовыми досками-шевронами, и на каждой — надписи белыми буквами.

— Победители, — пояснил Вулли.

— Победители чего?

— Соревнований, которые мы устраивали на День независимости.

Вулли поочередно указал на каждую.

— Стрельба из ружья, стрельба из лука, плавание, гребля, бег на короткие дистанции.

Мой взгляд скользил от доски к доске — Вулли, должно быть, подумал, что я ищу его имя, и сам сказал, что его там нет.

— Из меня так себе победитель, — признался он.

— Ценность победы преувеличивают, — подбодрил его я.

Мы двинулись дальше, и он повел меня по коридору, называя комнаты, мимо которых мы проходили.

— Чайная… Бильярдная… Кладовая для дичи…

Коридор заканчивался большой жилой комнатой.

— Эту мы называем Большой комнатой, — сказал Вулли.

И не поспоришь. В ней, как в холле гранд-отеля, было шесть зон отдыха с диванами, вольтеровскими креслами и напольными лампами. Был там и ломберный стол под зеленым сукном, и камин, словно из замка. Все стояло на своих местах, только у наружных дверей беспорядочно громоздились зеленые кресла-качалки.

Увидев их, Вулли расстроился.