Амор Тоулз – Шоссе Линкольна (страница 63)

Эммет покачал головой. Дачес делал, что хотел, где хотел и когда хотел — и объяснению его действия не поддавались. Но, раз машина вернулась к Эммету в рабочем состоянии, искать смысл в поступках Дачеса необходимости не было.

Бегло осмотрев машину, Эммет остался доволен тем, что царапин на ней не прибавилось. Но открыл багажник — и мешка с вещами там не нашел. Хуже того: он приподнял накрывавший запаску войлок, и конверта там тоже не оказалось.

— Все в порядке? — спросил Таунхаус.

— Да, — ответил Эммет и с тихим щелчком закрыл багажник.

Обошел машину, взглянул в кабину сквозь ветровое стекло и повернулся к Пако.

— Ключи у вас?

Пако посмотрел на Таунхауса.

— Да, у нас, — сказал Таунхаус. — Но есть еще кое-что.

Он не успел объяснить подробнее, потому что с порога мастерской раздалось злое:

— Какого хрена?!

Эммет предположил, что это мистер Гонсалес, раздраженный бездельем сыновей, но, обернувшись, увидел идущего к ним Мориса.

— Какого хрена, — повторил Морис медленнее, выделяя каждое слово.

Таунхаус тихо объяснил Эммету, что это его двоюродный брат, подождал, пока Морис дойдет до них, и только тогда снизошел до ответа.

— В чем дело, Морис?

— Отис сказал, ты ключи ему хочешь отдать, и я просто поверить не мог.

— Теперь смог?

— Но машина — моя.

— Твоей она никогда не была.

Морис изумленно уставился на Таунхауса.

— Ты же видел, как этот шизик кинул мне ключи.

— Морис, — сказал Таунхаус, — ты всю неделю у меня поперек горла стоишь — и знаешь, с меня хватит. Давай ты перестанешь путаться под ногами, пока не пнули?

Морис сжал зубы, зло взглянул на Таунхауса, отвернулся и ушел прочь.

Таунхаус покачал головой. Потом, назло Морису, нахмурился с таким видом, словно пытался вспомнить, о чем таком важном и взрослом говорил, пока его так бестолково не перебили.

— Ты хотел рассказать ему про машину, — подсказал Пако.

Таунхаус вспомнил, кивнул и снова повернулся к Эммету.

— Я вчера сказал полицейским, что не видел Дачеса, но они, похоже, не поверили. Сегодня утром приезжали опять, опрашивали людей в округе. Вроде: не видел ли кто двух белых парней — у меня на крыльце или за рулем голубого «студебекера».

Эммет на миг закрыл глаза.

— Именно, — сказал Таунхаус. — Во что бы Дачес ни влез, влез он туда, похоже, на твоей машине. И раз замешана твоя тачка, рано или поздно полиция решит, что и ты замешан. Поэтому я упрятал ее сюда, а не оставил на улице. Но есть и другая причина: когда дело доходит до покраски, братьям Гонсалес нет равных. Правда, парни?

— Los Picassos, — ответил Пико, и это было первое, что он произнес за всю их встречу.

— Когда мы над ней поработаем, ее мать родная не узнает, — сказал Пако.

Братья засмеялись, но поняли, что ни Эммет, ни Таунхаус не смеются с ними, и затихли.

— Сколько это займет?

Братья переглянулись, и Пако пожал плечами.

— Если начнем завтра и дело пойдет хорошо, то закончим к… понедельнику?

— Sí, — кивнул Пико. — El lunes.

Снова задержка, подумал Эммет. Но, раз конверта нет, то, не повидавшись с Дачесом, из Нью-Йорка все равно не уехать. А по поводу машины Таунхаус прав. Если полиция ищет голубой «студебекер», ездить на таком опасно.

— К понедельнику так к понедельнику, — сказал Эммет. — И спасибо вам.

Когда они вышли из мастерской, Таунхаус вызвался проводить Эммета до подземки, но сначала Эммету необходимо было кое-что выяснить.

— Там на крыльце, когда я спросил, куда поехал Дачес, ты не сразу ответил — как будто знал что-то, но не хотел признаваться. Если Дачес сказал тебе, куда направляется, мне нужно знать.

Таунхаус шумно выдохнул.

— Слушай, Эммет, я знаю, тебе Дачес нравится, — сказал он. — Мне тоже. Верность у него странноватая, но он верный друг, и трепача занятнее еще поискать. Но он из тех, у кого от природы бокового зрения нет. Видит только то, что перед носом, и видит лучше многих — но чуть влево, чуть вправо, и он уже перескакивает на другое. К хорошему это не приводит. Ни его самого, ни тех, кто рядом. Эммет, я это к тому, что, раз машина теперь у тебя, — может, пусть Дачес идет своей дорогой.

— Я был бы счастлив, случись это наконец, но все не так просто, — ответил Эммет. — Четыре дня назад мы с Билли собирались в Калифорнию, а он укатил с Вулли на нашем «студебекере», что уже само по себе слишком. Но отец перед смертью положил в багажник конверт с тремя тысячами долларов. Когда Дачес уезжал, конверт был там — теперь его нет.

— Чтоб его, — сказал Таунхаус.

Эммет кивнул.

— Пойми меня правильно: я рад, что вернул машину. Но мне нужны эти деньги.

— Ладно, — уступил Таунхаус. — Я не знаю, где Дачес остановился. Но вчера перед уходом он все звал меня с ними в цирк.

— В цирк?

— Да, в цирк. В Ред-Хуке. На Коновер-стрит, прямо у реки. Сказал, что будет там сегодня на шестичасовом представлении.

От мастерской до метро они дали приличный крюк — Таунхаус хотел показать Эммету все знаковые места. Знаковые не для Гарлема, а для них. Места, названия которых не раз звучали, когда они бок о бок работали в поле, или по ночам, когда лежали в койках. Многоквартирный дом на Ленокс-авеню, на крыше которого дедушка Таунхауса держал голубей, — ту самую крышу, где им с братом в детстве разрешали спать жаркими летними ночами. И школу, в которой Таунхаус был одним из лучших бейсболистов. И оживленную Сто двадцать пятую улицу, по которой в тот злосчастный субботний вечер ездили взад-вперед Таунхаус и Кларисса.

Эммет мало о чем жалел, уезжая из Небраски. Не жалел, что пришлось оставить дом и вещи. Не жалел, что оставил отцовские мечты и могилу. Когда они ехали по шоссе Линкольна — пусть и не в том направлении, — он упивался тем, что все дальше уезжает от родного города.

Но теперь они гуляли по Гарлему, Таунхаус показывал ему места своей юности, и Эммету остро захотелось приехать однажды с другом в Морген — хотя бы на день — и показать ему все, что осталось там знакового от его собственной жизни, все то, о чем рассказывал в Салине, чтобы скоротать время. Показать, например, самолетики, собранные с таким трудом и до сих пор висящие над кроватью Билли, или двухэтажный дом на улице Мэдисон — первый из тех, с которыми он помогал мистеру Шалти; или безжалостную безбрежную землю, что одолела его отца, но не утратила для него своей красоты. И ярмарочную площадь он бы тоже показал — как Таунхаус без стыда и сомнений показал погубившую его улицу.

Когда они добрались до метро, Таунхаус прошел с Эмметом до турникетов. Перед самым прощанием Таунхаус, словно ему в голову только что пришла эта мысль, спросил, не нужно ли вечером пойти с ним искать Дачеса.

— Я справлюсь, — ответил Эммет. — Вряд ли Дачес доставит мне неприятности.

— Это правда, — ответил Таунхаус. — Во всяком случае, это будет ненамеренно.

Чуть помолчав, Таунхаус покачал головой и улыбнулся.

— Идеи у Дачеса иногда просто безумные, но кое в чем он был прав.

— И в чем же?

— Я врезал ему — и мне действительно стало легче.

Салли

Если нужна помощь, мужчины почти никогда нет рядом. Он где-то там разбирается с чем-то, с чем можно было бы запросто разобраться завтра, и так уж случилось, что он отошел слишком далеко (роковые пять шагов!) и ничего не слышит. Но если нужно, чтобы он куда-нибудь ушел, так его за дверь не вытолкаешь.

Прямо как отца сейчас.

Пятница, половина первого, а он режет свой куриный стейк так, словно проводит операцию и от неверного движения зависит жизнь пациента. А когда он наконец подчистил тарелку и выпил две чашки кофе, то попросил третью, чего не делал почти никогда.

— Придется снова варить, — предупреждаю я его.

— Время терпит, — отвечает он.

Выбрасываю гущу в ведро, ополаскиваю ситечко, снова наполняю его, ставлю кофейник на плиту, жду, пока сварится, и думаю, как, наверное, хорошо, когда у тебя столько времени в этом беспокойном мире.