Амор Тоулз – Шоссе Линкольна (страница 59)

Разумеется, Марселин запил. Но не так, как Фицци и папаша. Он не уходил ни в какую забегаловку, не вспоминал там о прежнем благополучии и не жаловался снова и снова на судьбу. Он покупал по вечерам бутылку дешевого красного вина и пил в одиночестве у себя в номере, наливая вино элегантным отработанным жестом, словно и это было частью представления.

Но по утрам дверь он оставлял приоткрытой. И, когда я стучался, он в знак приветствия снимал шляпу, которой у него больше не было. Иногда, когда у него имелись деньжата, он посылал меня за молоком, мукой и яйцами и готовил нам крошечные блинчики на подошве электрического утюга. Мы ели завтрак, сидя на полу, и, вместо того чтобы говорить о своем прошлом, он спрашивал меня о моем будущем: о всех местах, где я хочу побывать, и обо всем, что хочу сделать. Лучшего начала дня просто не придумаешь.

Но однажды утром я подошел к его номеру, а дверь была закрыта. И на мой стук никто не ответил. Приложив ухо к деревянной двери, я услышал тихое поскрипывание, будто кто-то ворочается на кровати. Я испугался, что Марселин заболел, и приоткрыл дверь.

— Мистер Марселин? — позвал я.

Он не ответил, и я распахнул дверь — тогда я увидел, что на кровать не ложились, стул лежит перевернутый посреди комнаты, а Марселин висит на потолочном вентиляторе.

Поскрипывали, как вы понимаете, не пружины. Поскрипывала веревка под весом тела, качавшегося взад-вперед.

Когда я разбудил отца и привел его в номер Марселина, он только кивнул, словно всегда этого ждал. Потом послал меня в холл, чтобы там позвонили куда следует.

Через полчаса в комнате стояли трое полицейских: двое патрульных и детектив брали показания у меня, отца и соседей, выглянувших из своих номеров.

— Его ограбили? — спросил один из жильцов.

Вместо ответа патрульный указал на стол, где лежали вещи, обнаруженные в карманах Марселина, — среди них была пятидолларовая купюра и немного мелочи.

— А где тогда часы?

— Какие часы? — спросил следователь.

Все заговорили разом: рассказали, что карманные часы из чистого золота были важнейшей частью номера старого клоуна и что, даже разорившись, он ни за что не хотел с ними расстаться.

Детектив посмотрел на качающих головой патрульных, затем на отца. Отец посмотрел на меня.

— Дачес, — сказал он, положив руку мне на плечо, — это очень важно. Я задам тебе вопрос, а ты мне честно ответишь. Когда ты зашел к Марселину, ты видел его часы?

Я молча покачал головой.

— Может, ты нашел их на полу и поднял, чтобы не разбились, — услужливо подсказал он.

— Нет, — ответил я, снова покачав головой. — Никаких часов я не видел.

С почти искренним сочувствием отец похлопал меня по плечу, повернулся к следователю и пожал плечами, — дескать, сделал все, что мог.

— Обыщите их, — сказал детектив.

Представьте мое удивление, когда патрульный велел мне вывернуть карманы, а там, в ворохе фантиков от жвачки, оказались золотые часы на длинной золотой цепочке.

«Представьте мое удивление», говорю я, потому что был удивлен. Поражен. Даже ошарашен. Целых две секунды.

Потом произошедшее обрело кристальную ясность. Папаша послал меня в холл, чтобы самому обыскать труп. А когда какой-то назойливый сосед сказал про часы, он положил руку мне на плечо и толкнул свою речь, чтобы подсунуть их мне в карман прежде, чем его начнут досматривать.

— Эх, Дачес, — сказал он с безмерным разочарованием.

И часа не прошло, как я уже был в полиции. Я несовершеннолетний, проступок первый — были неплохие шансы, что меня отпустят под опеку отца. Но, если учесть стоимость часов старого клоуна, преступление вовсе не было мелким воровством. Это было хищение в особо крупных размерах. Как на беду, вскрылись еще несколько случаев краж в отеле «Саншайн», и Фицци под присягой показал, что видел, как я выходил из дверей чужих номеров. Казалось бы — куда хуже, но органы опеки обнаружили (к бесконечному изумлению папаши), что я уже пять лет не появлялся в школе. Когда я предстал перед судом, отец был вынужден признать, что он, много и тяжело работающий вдовец, оказался не в состоянии уберечь меня от тлетворного влияния дешевых кабаков. Все сошлись на том, что до восемнадцатилетия меня для моего же блага необходимо поместить для перевоспитания в колонию для несовершеннолетних нарушителей.

Как только судья озвучил вердикт, отец спросил, нельзя ли ему сказать несколько слов в наставление своему непутевому сыну прежде, чем меня уведут. Судья согласился — скорее всего, он предполагал, что отец отведет меня в сторонку и все будет быстро. Вместо этого папаша заложил большие пальцы за подтяжки, выкатил грудь вперед и обратился к судье, приставу, галерке и стенографистке. Особенно к стенографистке!

— Сын мой, — начал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — мы расстаемся, но благословение мое останется с тобой. Помни мои наставления, пока меня не будет рядом: будь прост, но не опускайся до пошлости. Будь внимателен к каждому и помни, что молчание — золото. Прислушивайся к чужому неодобрению, но сам других не суди. И прежде всего: будь честен с собой и верен себе. Потому что тогда неизбежно — как день неизбежно приходит за ночью — будешь честен с другими. Прощай, сын мой. Прощай.

А когда меня уводили, этот старый лис в самом деле пустил слезу.

— Ужасно, — сказала Сара.

И по лицу ее было видно, что она говорит всерьез. В нем читались сочувствие, отвращение и желание защитить. Чувствовалось, что какой бы несчастной ее жизнь ни была, мамой она станет замечательной.

— Все нормально, — сказал я, стараясь ее успокоить. — В Салине было не так уж и плохо. Кормили три раза в день, и матрас был. И, не попади я туда, не встретил бы вашего брата.

Когда я вместе с Сарой подошел к раковине, чтобы помыть стакан, она поблагодарила и улыбнулась мне своей теплой улыбкой. Затем пожелала спокойной ночи и хотела было уйти, но я позвал ее:

— Сестра Сара.

Она обернулась и вопросительно взглянула на меня. Затем с тем же тихим удивлением смотрела, как я достаю из ее кармана коричневый пузырек.

— Поверьте, лучше от этого не станет, — сказал я.

Когда она ушла, я спрятал пузырек за баночки с приправами и почувствовал, что совершил второй хороший поступок за сегодня.

Четыре

Вулли

В пятницу, в половине второго, Вулли стоял на любимейшем месте во всем магазине. А это немало! Ведь в «ФАО Шварц» столько великолепных мест, где можно постоять. Чтобы добраться сюда, ему пришлось пройти мимо рядов плюшевых игрушек, среди которых был тигр с завораживающими глазами и жираф в натуральную величину (голова у него почти касалась потолка). Пройти мимо отдела автоспорта, где двое мальчиков на маленьких «феррари» носились по треку в форме восьмерки. А потом наверху, у эскалатора, — мимо отдела с наборами для фокусов. Там фокусник как раз заставил исчезнуть бубнового валета. Но, как бы ни хотелось посмотреть на все это, ничто в магазине не доставляло Вулли столько счастья, как большая застекленная витрина с мебелью для кукольных домиков.

Двадцать футов в длину, восемь полок — больше, чем шкаф с наградами в школе Святого Георгия — и от края до края, и сверху донизу забит идеальными мебельными миниатюрами. Слева целая секция отводилась под мебель стиля чиппендейл: чиппендейловские комоды на ножках, чиппендейловские столы и комплект для столовой из двенадцати чиппендейловских стульев, ровно расставленных вокруг чиппендейловского стола. Стол был прямо как когда-то в их городском доме на Восемьдесят шестой улице. Естественно, каждый день они за ним не ели. Его накрывали только по особым случаям: на дни рождения и те праздники, когда на стол ставился лучший фарфор и зажигались свечи в канделябре. Во всяком случае, так было, пока отец Вулли не умер, а мать не вышла замуж повторно, не переехала в Палм-Бич и не пожертвовала стол местному женскому обществу по обмену вещами.

Ох, как разозлилась на нее Кейтлин!

«Как ты могла, — сказала (можно сказать, прокричала) она маме, когда грузчики пришли забрать стол со стульями. — Он же прабабушкин!»

«Кейтлин, и что же мне делать с таким столом? — ответила мама. — Старомодная громадина на двенадцать персон. Никто даже обедов больше не дает. Правда ведь, Вулли?»

В то время Вулли не знал, дают люди обеды или нет. Он и теперь не знает. Поэтому ничего не сказал. А вот сестра сказала. Сказала, пока грузчики выносили чиппендейл за дверь.

«Приглядись хорошенько, Вулли, — сказала она. — Потому что такого стола ты больше нигде не увидишь».

И он пригляделся.

Но, как выяснилось, Кейтлин была не права. Потому что Вулли увидел такой стол снова. Увидел его прямо здесь, на витрине «ФАО Шварц».

Мебель на витрине расставили в хронологическом порядке. Двигаясь слева направо, путешествуешь от Версальского дворца до гостиной в современной квартире — с проигрывателем, журнальным столиком и парочкой стульев от Миса ван дер Роэ.

Вулли понимал, что мистер Чиппендейл и мистер ван дер Роэ заслужили величайшую оценку, придумав такие замечательные стулья. Но ему казалось, что люди, создавшие эти идеальные копии, заслуживают столь же высокой оценки — если не выше. Потому что, чтобы сделать стул Чиппендейла или ван дер Роэ настолько крошечных размеров, постараться нужно гораздо больше, чем чтобы сделать те, на которых можно сидеть.