Амор Тоулз – Шоссе Линкольна (страница 48)
— «Кадиллак»-кабриолет.
— Зятя твоего?
— Нет, — сказал Вулли чуть виновато. — Мой.
— Твой!
Лицо Дачеса так вытянулось от удивления, что Вулли улыбнулся. Дачес редко удивлялся, поэтому Вулли всегда улыбался, когда это происходило. Дачес пошел к «кадиллаку», чтобы поближе его осмотреть, и Вулли последовал за ним.
— Где ты его достал?
— Это вроде наследства. От отца.
Дачес ответил ему понимающим взглядом. Затем прошелся вдоль машины, провел рукой по черному матерчатому верху, полюбовался на шины с белыми боковинами.
Вулли был рад, что Дачес не стал обходить машину, потому что на другой стороне на бампере осталась вмятина с того раза, когда Вулли врезался в фонарный столб.
Когда одним субботним вечером Вулли приехал с вмятиной, «Деннис» был очень, очень расстроен. Вулли понял, что «Деннис» очень, очень расстроен, потому что именно так он и сказал.
«Только посмотри, что ты наделал», — сказал он Вулли, сверля взглядом вмятину.
«Деннис, — вступилась сестра. — Это не твоя машина. Это машина Вулли».
И, наверное, это должен был сказать Вулли: «Это не твоя машина, “Деннис”. Это моя машина». Но Вулли даже и не подумал об этом. Во всяком случае, не подумал до того, как Сара это сказала. Сара всегда быстрее Вулли находила, что сказать. Разговаривая с кем-нибудь в школе-пансионе или на вечеринке в Нью-Йорке, он часто думал, насколько плавнее двигался бы разговор, если бы Сара была там и за него находила, что сказать.
Но тем вечером, когда он приехал со вмятинами на дверце и Сара сказала «Деннису», что машина не его, а Вулли, «Деннис», кажется, только сильнее расстроился.
«В точности об этом я и говорю. — Зять Вулли всегда говорил «в точности». Даже когда был очень, очень расстроен, он оставался очень, очень точным. — Если юноше посчастливилось стать обладателем чего-то чрезвычайно ценного, раннее принадлежавшего его отцу, он должен дорожить этим. А если он этим не дорожит, значит, он этого не заслуживает».
«Деннис, Бога ради, это же не Мане, — сказала Сара. — Это машина».
«Машины — основа всего, что есть у этой семьи», — сказал «Деннис».
«И всего, что у нее нет», — сказала Сара.
«Снова началось», — подумал Вулли с улыбкой.
— Можно? — спросил Дачес, показывая на машину.
— Что-что? А, да. Конечно, конечно.
Дачес протянул руку к водительской дверце, помедлил, затем шагнул вправо и открыл заднюю дверь.
— После вас, — сказал он с широким жестом.
Вулли залез на заднее сиденье, Дачес тоже сел. Захлопнул дверь и почтительно вздохнул.
— К черту «студебекер», — сказал он. — Эммет въедет в Голливуд вот так.
— Билли и Эммет собираются в Сан-Франциско, — отметил Вулли.
— Неважно. Вот так они должны поехать в Калифорнию.
— Если Билли и Эммет захотят поехать в Калифорнию на «кадиллаке», я буду этому очень рад.
— Насколько?
— Ничто меня так не осчастливит, — уверил Вулли. — Вот только «кадиллак» гораздо старше «студебекера», и на нем они будут ехать гораздо дольше.
— Может, и так. Но на такой-то машине — к чему торопиться?
Выяснилось, что дверь внутри гаража тоже заперта, так что Вулли и Дачес вышли обратно, и, пока Дачес выгружал вещи из багажника, Вулли устроился на ступеньках крыльца рядом с цветочным горшком.
— Это может занять несколько часов, — сказал Дачес. — Уверен, что с тобой ничего не случится?
— Совершенно уверен. Посижу здесь, пока сестра не вернется. Наверняка она скоро будет.
Вулли смотрел, как Дачес садится в «студебекер», машет ему в окно и задним ходом выезжает с подъездной дорожки. Оставшись один, Вулли достал из сумки запасную бутылочку, отвинтил пипетку и капнул несколько капель на кончик языка. Затем он какое-то время любовался оживленной игрой солнечного света.
— Нет ничего более живого, чем солнечный свет, — сказал он себе. — И ничего более надежного, чем трава.
Слово «надежный» навело его на мысли о Саре — она тоже была образцом надежности. Положив бутылочку обратно в кармашек, он встал, поднял, посмотрел — и, само собой, под цветочным горшком лежал ключ. Конечно, все ключи выглядят одинаково, но Вулли понял, что это ключ от дома сестры, потому что в замке он повернулся.
Распахнув дверь, Вулли вошел внутрь и замер.
— Привет! — позвал он. — Есть кто-нибудь?
Чтобы быть до конца уверенным, он крикнул «Привет!» еще раз — в сторону коридора, ведущего в кухню, и еще — в сторону лестницы. Подождал, не ответит ли кто.
Пока он стоял и прислушивался, взгляд его упал на столик у подножия лестницы, на котором стоял телефон. Блестящий, гладкий и черный, он походил на двоюродного братишку «кадиллака». Только одно в нем не было блестящим, гладким и черным — бумажный прямоугольничек по центру диска, на котором аккуратным почерком был выведен телефонный номер дома — чтобы телефон точно знал, кто он такой, подумал Вулли.
Никто Вулли не откликнулся, и он зашел в большую, залитую солнцем комнату слева от входа.
— Это гостиная, — сказал он, будто показывал самому себе дом.
С тех пор, как он был здесь в последний раз, почти ничего не изменилось. Часы, принадлежавшие дедушке его дедушки, все еще стояли у окна незаведенными. На рояле в углу все еще никто не играл. А книги на полках никто не читал.
Единственным нововведением был огромный китайский веер перед камином — словно камин стеснялся своей наружности. Вулли задумался, всегда ли веер там стоит или сестра убирает его на зиму, чтобы разжигать огонь. Но если так, куда она его кладет? Такой хрупкий и громоздкий на вид. Может, его можно сложить, как обычный веер, и припрятать в ящик?
Довольный этой идеей, Вулли завел часы, вышел из гостиной и продолжил экскурсию.
— Это столовая, — сказал он. — Здесь вы будете ужинать в дни рождения и праздники… Вот это единственная в доме дверь без ручки, и она качается взад-вперед… А это кухня… А вот это черный ход… А тут кабинет «Денниса» — туда никому нельзя.
Так, переходя из комнаты в комнату, Вулли сделал круг и вернулся к подножию лестницы.
— А это лестница, — сказал он, поднимаясь. — Это коридор. Здесь комната моей сестры и «Денниса». Это ванная. А здесь…
Вулли остановился перед приоткрытой дверью. Легко толкнув ее, он вошел в комнату, где все было так, как он ожидал, но в то же время как-то неожиданно.
Кровать все еще стояла в комнате, но ее передвинули на середину и накрыли большим-большим куском холстины. Холстины грязно-белой и забрызганной сотнями синих и серых капелек — похоже на одну из тех картин из Музея современного искусства. Шкаф, в котором раньше висели сорочки и пиджаки Вулли, оказался совершенно пустым. Не было ни вешалок, ни даже коробочки с шариками от моли, спрятанной некогда в темноте верхней полки.
Три стены в комнате остались белыми, но одна из них — та, у которой стояла лестница, — была теперь выкрашена в синий. Это был яркий и дружелюбный синий — как у машины Эммета.
Вулли не возмутился тем, что шкаф пуст, а кровать накрыли тканью, потому что эта комната одновременно была и не была его. Когда мать вышла замуж во второй раз и переехала в Палм-Бич, Сара отдала ему эту комнату. Она разрешала ему жить здесь на осенних и весенних каникулах и во время пересменок между школами. И хотя Сара всегда просила его считать эту комнату своей, Вулли знал, что это не навсегда — во всяком случае, не для него. Она должна была стать чьим-то другим «навсегда».
По холмам под тканью Вулли различил коробки — их положили на матрас, прежде чем накрыть холстиной, отчего кровать стала походить на премаленькую баржу.
Удостоверившись, что все капли на холсте уже высохли, Вулли откинул его. На кровати лежали четыре картонные коробки, подписанные его именем.
На мгновение Вулли замер, чтобы полюбоваться почерком. Пусть даже буквы были с палец высотой и выведены жирным черным маркером, почерк сестры нельзя было не узнать — тот самый почерк, которым написаны крошечные цифры на крошечном прямоугольничке в центре телефонного диска. «Разве не удивительно, — подумал Вулли, — что, как бы ни менялся размер, почерк остается тем же?»
Протянув руку к ближайшей коробке, Вулли засомневался. Он вдруг вспомнил тоскливую теорию о коте Шредингера — профессор Фрили рассказывал ее когда-то на уроке физики. Физик по фамилии Шредингер постулировал (именно это слово использовал профессор Фрили:
Собравшись с духом, Вулли поднял крышку и облегченно выдохнул. Внутри была вся одежда из комода — его и не его. В следующей коробке оказались все вещи, лежавшие на комоде. Вроде старой коробки для сигар и лосьона после бритья, который ему подарили когда-то на Рождество и которым он никогда не пользовался, — и призовой кубок из теннисного клуба с золотым человечком, обреченным вечно подавать мяч. А на самом дне коробки лежал темно-синий словарь, который мать вручила Вулли, когда он поехал в свою первую школу-пансион.
Вулли достал толковый словарь — его тяжесть успокаивала. Как же Вулли любил эту книгу. Потому что цель толкового словаря — рассказать, что именно значит слово. Выбираешь слово, открываешь нужную страницу и видишь его значение. А если в определении есть незнакомое слово, то и его значение можно посмотреть.