Амор Тоулз – Шоссе Линкольна (страница 50)

По Таунхаусу было видно, что он и сам мог за себя постоять, но Эммет такие разговоры терпеть не собирался. Он сказал Томми, что сосед есть сосед, а раковина — раковина, и Таунхаус имеет такое же право перемещаться по бараку, как и остальные. Будь Томми на два дюйма выше, на двадцать фунтов тяжелее и в два раза храбрее, он, может, и замахнулся бы на Эммета. Но вместо этого он, затаив обиду, ушел на западную половину барака.

Распорядок в колонии такой, что тупеешь. Будят на рассвете, пашут на тебе до заката, дают полчаса на еду, полчаса после работы и потом гасят свет. Ты как лошадь из Центрального парка с шорами на глазах — дальше двух шагов вперед видеть ничего не должен. Но если вырос среди бродячих актеров (другими словами — мелких жуликов и воришек), никогда настолько бдительность не потеряешь.

Вот, например: я заметил, что Томми подбивает клинья к Бо Финлэю — охраннику из Мейкона в Джорджии, близкому ему по образу мыслей; подслушал, как они поносят темнокожих, а заодно и белых, которые их поддерживают; вечером за кухней я увидел, как Бо передает Томми две узкие синие коробочки, а в два часа ночи наблюдал за тем, как Томми прокрадывается через барак, чтобы просунуть их Таунхаусу в ящик.

Так что я не особенно удивился, когда на утреннем смотре «ветхозаветный» Акерли — а с ним Бо и двое других охранников — объявили, что кто-то ворует из кладовой; не удивился, когда он подошел прямо к Таунхаусу и приказал ему выложить все вещи на только что застеленную кровать; и уж точно не удивился, когда в его шкафчике нашли только одежду.

Кто удивился, так это Бо и Томми — удивились настолько, что им даже не хватило ума не переглядываться.

Уморительно было смотреть, как, едва сдерживаясь, Бо отодвигает Таунхауса и переворачивает его матрас, чтобы посмотреть, не припрятано ли что под ним.

— Хватит, — недовольно рявкнул директор.

И вот тогда выступил я.

— Директор Акерли? Позвольте сказать, — начал я. — Я придерживаюсь мнения, что, если из кладовой что-то пропало и какой-то мерзавец порочит нашу часть и говорит, что виновник обитает в четвертом бараке, — вам стоит обыскать все шкафчики. Только так мы сможем вернуть себе честное имя.

— Мы сами решим, что делать, — сказал Бо.

— Что делать, решаю я, — сказал Акерли. — Открывайте.

По приказу Акерли охранники стали переходить от койки к койке, вытряхивая каждый шкафчик. И вот, смотрите-ка, на дне ящика Томми Ладью они нашли не что иное, как нетронутую коробку печенья «Орео».

— И что ты на это скажешь? — обратился Акерли к Томми, держа в руках изобличительное лакомство.

Разумный юноша мог бы проявить твердость и заявить, что никогда эту синюю коробочку не видел. Хитрый юноша мог бы с уверенностью формально не лгущего человека утверждать, что он печенье в свой шкафчик не клал. Потому что, в конце концов, это правда. Но Томми, ни секунды не медля, перевел взгляд с директора на Бо и выпалил:

— Если это я взял «Орео», то где вторая коробка?

Да хранит его Бог.

Вечером, пока Томми потел на штрафных работах, а Бо ворчал что-то, поглядывая в зеркало заднего вида, все ребята из четвертого барака собрались вокруг меня спросить, что это вообще было. И я рассказал им. Рассказал, как Томми подлизывался к Бо, и про подозрительную встречу за кухней, и про ночное подбрасывание улик.

— Но как печенье попало из ящика Таунхауса к Томми? — на мою радость спросил один услужливый дурачок.

В ответ я многозначительно посмотрел на свои ногти.

— Скажем так: уж точно не само прикатилось.

Смеялись над этим громко.

Затем Вулли Мартин, которого никогда нельзя недооценивать, задал весьма уместный вопрос.

— Если Бо передал Томми две коробки печенья и одна из коробок оказалась в шкафчике Томми, что случилось с другой?

На стене посередине барака висела большая зеленая доска с правилами и нормами, которых следовало придерживаться. Сунув за нее руку, я достал узкую синюю коробку и продемонстрировал собравшимся.

— Вуаля!

Время после этого мы провели с огоньком: передавали друг другу печенье, смеялись над возмущением Томми и над тем, как Бо перевернул матрас.

Но как только смех утих, Таунхаус покачал головой и заметил, что я играл с огнем. Тогда все посмотрели на меня с тенью удивления. Зачем я это сделал, подумали они вдруг. Зачем рискнул разозлить Томми и Бо ради соседа, которого едва знал. Да еще и черного.

В последовавшей тишине я опустил руку на рукоять меча и заглянул в глаза каждому, кто стоял передо мной.

— Играл с огнем? — сказал я. — Друзья мои, я не играл с огнем. Подобно Прометею, я подарил нам огонь. Из разных земель пришли мы сюда и отбываем разные сроки за непохожие преступления. Но, столкнувшись с общим бедствием, мы получили возможность — редкую и ценную возможность — прийти к единству. Не будем же уклоняться от того, что Судьба преподнесла нам. Лучше водрузим невзгоды на знамя наше и пойдем на прорыв, чтобы много лет спустя, вспоминая прошлое, сказать, что, даже обреченные на месяцы изнурительного труда, не пали духом, а стояли плечо к плечу. Мы горсточка счастливцев, братья[6].

О, надо было видеть их лица!

Как жадно они мне внимали, как ловили каждое слово. А когда я сразил их старыми добрыми «братьями», как бурно они приветствовали мою речь. Если бы отец меня слышал, он гордился бы мной — не будь он так склонен к зависти.

Когда все наконец побратались и разошлись по койкам с улыбками на губах и печеньем в животах, ко мне подошел Таунхаус.

— Буду должен, — сказал он.

И он был прав. Совершенно.

Пусть даже мы и были братьями.

Но теперь, месяцы спустя, вопрос оставался открытым: сколько он был мне должен? Если бы Акерли нашел печенье в шкафчике Таунхауса, то именно Таунхаусу пришлось бы потеть на штрафных работах вместо Томми — и четыре ночи, а не две. Это, конечно, засчитывалось в мою пользу, но не компенсировало восьми ударов хлыстом по спине.

Вот над чем я думал, оставив Вулли у дома сестры в Гастингсе-на-Гудзоне; вот над чем я думал всю дорогу до Гарлема.

Как-то раз Таунхаус сказал мне, что живет на Сто двадцать шестой улице — казалось бы, все ясно, но мне пришлось шесть раз проехать по ней от начала до конца, чтобы наконец найти его.

Он сидел на верхней ступени крыльца длинного дома из коричневого песчаника, вокруг собрались его мальчишки. Я съехал на обочину по другую сторону улицы и наблюдал за ними через ветровое стекло. Ступенью ниже Таунхауса сидел улыбчивый толстяк, ниже — веснушчатый негр с необычно светлой кожей, а на самой нижней ступени — двое мальчиков-подростков. Они походили на маленький взвод: наверху — капитан, под ним — старший лейтенант, затем младший лейтенант и двое рядовых. Но сядь они даже в обратном порядке, Таунхаус и на нижней ступени возвышался бы над остальными. Невольно задумаешься, что они тут делали, пока он был в Канзасе. Наверное, грызли ногти и считали дни до его освобождения. Теперь, когда Таунхаус принял командование, они могли снова демонстрировать напускное равнодушие, всем своим видом показывая прохожим, что о будущем заботятся так же мало, как о погоде.

Когда, перейдя улицу, я подошел к ним, двое подростков поднялись и шагнули мне навстречу, словно собирались потребовать пароль.

Я не обратил на них внимания и с улыбкой обратился к Таунхаусу:

— Значит, это одна из тех опасных уличных банд, про которые все говорят?

Когда Таунхаус понял, что это я, он удивился почти так же сильно, как Эммет.

— Господи боже, — сказал он.

— Ты знаешь этого белого придурка? — спросил веснушчатый.

Мы с Таунхаусом не обратили на него внимания.

— Что ты здесь делаешь, Дачес?

— К тебе пришел.

— Дело есть?

— Спустись — расскажу.

— Таунхаус ни для кого с крыльца не спускается, — сказал веснушчатый.

— Заткнись, Морис, — сказал Таунхаус.

Я сочувственно взглянул на Мориса. Он всего лишь хотел быть верным солдатом. Только ему невдомек, что, когда он говорит что-то вроде «Таунхаус ни для кого с крыльца не спускается», Таунхаусу только и остается, что сделать наперекор. Потому что, пусть такого, как я, он слушать и не станет, но младшему лейтенанту он тоже подчиняться не собирается.

Таунхаус поднялся, и мальчики расступились перед ним, как Красное море перед Моисеем. Когда он спустился на тротуар и я сказал ему, как приятно снова увидеться, он только покачал головой.

— Ты в самоволку?

— Вроде того. Едем с Вулли к его семье на север штата.

— Вулли с тобой?

— Да. Наверняка будет счастлив с тобой повидаться. Мы завтра в Цирк идем на шестичасовое представление. Не хочешь присоединиться?

— Цирк — это не по моей части, Дачес, но все равно передавай Вулли привет.

— Передам.

— Ну ладно, — сказал Таунхаус, помедлив. — Что случилось? Ты не приехал бы в Гарлем просто так.

Я пожал плечами с видом кающегося грешника.

— Это все «Хондо».

Таунхаус посмотрел на меня так, будто понятия не имел, о чем я говорю.

— Ну, помнишь, фильм с Джоном Уэйном, на который мы пошли тогда дождливой ночью в Салине. Чувствую себя виноватым за то, что тебя выпороли.