Амор Тоулз – Шоссе Линкольна (страница 43)

Потом, в ноябре сорок второго, он вернулся в Манхэттен для повторного выступления в Нью-Йоркском историческом обществе, где в числе присутствовавших оказалась некая Флоренс Скиннер. Миссис Скиннер была видной светской дамой и кичилась тем, что о вечерах у нее говорит весь город. В том году она собиралась открыть рождественский сезон роскошным приемом в первый четверг декабря. Стоило только Фицци показаться на сцене, и ее словно громом поразило: с такой бородой и ласковыми голубыми глазами он станет идеальным Санта-Клаусом.

Само собой, когда несколько недель спустя Фицци появился у нее на вечере и на одном дыхании отбарабанил «Ночь перед Рождеством», а живот его трясся от смеха, как желе, праздничное настроение толпы перелилось через край. Ирландец в Фицци любил глотнуть всегда, когда приходилось проводить время на ногах, что в театральном мире было чуть ли не обязательным. При этом, благодаря тому же внутреннему ирландцу, щеки Фицци краснели, стоило ему напиться, что обернулось неожиданным подспорьем на вечере миссис Скиннер и стало убедительным довершением образа Санты.

На следующий день телефон на столе Неда Моузли — импресарио Фицци — не умолкал с рассвета до заката. Господа Ктоэтты, Чтоэтты и Зачемисы — все устраивали рождественские вечеринки и просто никак не могли без Фицци. Моузли, может, и был третьесортным импресарио, но понял, что его курица начала нести золотые яйца. До Рождества оставалось всего три недели, так что цена на Фицци росла в арифметической прогрессии. За вечер десятого декабря нужно было заплатить триста долларов — за каждый следующий сумма поднималась на пятьдесят баксов. Таким образом, появление Фицци-Клауса из печной трубы в канун Рождества стоило ровно тысячу. А если накинете еще пятьдесят, детям разрешат подергать его за бороду, чтобы рассеять их назойливые сомнения.

Само собой, когда в подобных кругах речь заходит о праздновании рождения Иисуса, деньги не имеют значения. Нередко на один вечер у Фицци было запланировано по три выступления. Уолт Уитмен канул в Лету, а Фицци шел в банк с веселым «хо-хо-хо».

Престиж Фицци как Санты для богатых рос с каждым годом, и, несмотря на то что работал он только в декабре, к концу войны Фицци жил на Пятой авеню, ходил в костюме-тройке и носил трость с серебряным набалдашником в виде оленьей головы. Вдобавок оказалось, что у порядочного числа светских барышень сердце при виде Святого Ника начинает биться быстрее. По этой причине Фицци не слишком удивился, когда после выступления в доме на Парк-авеню симпатичная дочка фабриканта спросила, нельзя ли заглянуть к нему как-нибудь вечерком.

В квартире Фицци она появилась в платье столь же соблазнительном, сколь и изысканном. Но, как выяснилось, мысли ее были далеки от романтики. Отказавшись от бокала, она объяснила, что «Прогрессивное общество Гринвич-Виллидж», в которое она входит, готовит крупное мероприятие к первому мая. Увидев Фицци на вечере, она вдруг поняла: со своей густой белой бородой он идеально подходит для того, чтобы открыть собрание декламацией отрывков из работ Карла Маркса.

Безусловно, Фицци был очарован ее обаянием, сражен ее лестью и побежден обещанием крупной суммы. Но все же в первую очередь Фицци был актером, и за это непростое дело — вдохнуть жизнь в старика-философа — он взялся с азартом.

Наступило первое мая — очередной выход на сцену для стоящего за кулисами Фицци, ничего особенного. Так он думал, пока не выглянул украдкой в зал. Мало того, что помещение было забито под завязку — там сидели одни рабочие. Те самые водопроводчики, сварщики, портовые грузчики, швеи и служанки, которые столько лет назад в обшарпанном зале в Бруклин-Хайтс впервые в жизни Фицци аплодировали ему стоя. Испытав чувство глубокой благодарности и всплеск любви к простым людям, Фицци шагнул из-за кулис, занял место на трибуне и выступил так, как не выступал никогда.

Его монолог был взят прямо из «Манифеста коммунистической партии», и речь его потрясла слушателей до глубины души. Настолько, что на ее пламенном завершении они вскочили бы со своих мест и разразились бы громоподобными овациями — вот только двери распахнулись, и в зал ворвались полицейские, свистя и орудуя дубинками под предлогом нарушения правил пожарной безопасности.

На следующее утро в «Дэйли ньюс» появился заголовок:

КРАСНЫЙ ПРОВОКАТОР С ПАРК-АВЕНЮ В НАРЯДЕ САНТЫ-КЛАУСА

Так закончилась роскошная жизнь Фицци Фицуильямса.

Запнувшись о собственную бороду, Фицци покатился вниз по лестнице благодати. Ирландский виски, что когда-то дарил ему радостный рождественский румянец, принял на себя командование общим благосостоянием Фицци, опустошил его казну и разорвал его дружбу с чистой одеждой и приличным обществом. К сорок девятому году Фицци со шляпой в руке читал пошлые лимерики на станциях метро и жил в сорок третьем номере отеля «Саншайн» — прямо напротив нас.

Встречи с ним я ждал с нетерпением.

Эммет

Ближе к вечеру поезд начал замедляться. Улисс выглянул наружу из люка и спустился обратно.

— Здесь мы сойдем, — сказал он.

Эммет помог Билли надеть мешок и направился к двери, через которую они влезли в вагон, но Улисс показал на дверь напротив.

— Сюда.

Эммет представлял себе, что они высадятся на длинной товарной станции — как в Льюисе, только больше — где-то на окраине города, где небо вдалеке будет сливаться с линией горизонта. Думал, что выскользнуть из вагона надо будет осторожно, чтобы не привлечь внимание рабочих и охранников. Но, когда Улисс отодвинул дверь, за ней не оказалось ни товарной станции, ни других поездов, ни людей. В проеме был город. Их вагон стоял на узких путях, поднятых на уровень третьего этажа; вокруг высились здания с офисами и магазинами, а вдалеке дома поднимались еще выше.

— Где мы? — спросил Эммет у выпрыгнувшего из вагона Улисса.

— Надземная дорога в Вест-Сайде. Товарный путь.

Улисс помог Билли спуститься, предоставив Эммету справляться самостоятельно.

— А тот лагерь?

— Недалеко.

Улисс шел по узкой дорожке между поездом и отбойником надземки.

— Смотрите под ноги, — предупредил он, не оборачиваясь.

Поэты и музыканты воспевали панораму Нью-Йорка, но Эммет едва замечал ее. Он не мечтал в детстве поехать на Манхэттен. Не читал о нем с завистью, не смотрел фильмов. Он приехал в Нью-Йорк с одной-единственной целью — забрать машину. Все его внимание сосредоточилось на том, чтобы, найдя отца Дачеса, найти его самого.

Утром, только он проснулся, на языке у него вертелось слово «Стэтлер» — словно и заснув, он продолжал перебирать комбинации букв. Вот где, по словам Дачеса, располагались все агентства — в здании «Стэтлер». Эммет решил, что с поезда они с Билли сразу пойдут на Таймс-сквер и добудут адрес мистера Хьюитта.

Когда Эммет рассказал о своих намерениях Улиссу, Улисс нахмурился. Он напомнил Эммету, что в Нью-Йорк они приедут не раньше пяти и что к тому времени, когда они доберутся до Таймс-сквер, агентства уже закроются. Пусть лучше Эммет подождет до утра. Они с Билли могут пойти в лагерь с Улиссом — там спокойно переночуют, а на следующий день Улисс присмотрит за Билли, пока Эммет будет заниматься делами.

Улисс имел привычку давать советы так, будто все уже было делом решенным, — черта, которая скоро встала Эммету поперек горла. Но тут с его доводами было не поспорить. Если они приедут в пять, искать офис будет уже поздно. А утром он разберется со всем гораздо быстрее, если отправится на Таймс-сквер один.

Улисс шагал уверенно и широко, словно это у него в городе было неотложное дело.

Нагоняя его, Эммет посмотрел, куда они идут. Вскоре после обеда от поезда отцепили две трети грузовых вагонов, но между ними и локомотивом все еще оставалось семьдесят. Перед собой Эммет видел одну только уходящую в даль узкую тропку между вагонами и отбойником.

— Как мы спустимся? — спросил он Улисса.

— Никак.

— Хотите сказать, лагерь наверху — на путях?

— Именно.

— Но где?

Улисс остановился и повернулся к Эммету.

— Я сказал, что отведу вас туда?

— Да.

— Так не мешай мне.

Улисс задержал взгляд на Эммете — убедиться, что тот его понял, — и посмотрел ему за спину.

— Где твой брат?

Обернувшись, Эммет с изумлением обнаружил, что Билли нет. Он так сконцентрировался на собственных мыслях и на том, чтобы не отстать от Улисса, что забыл следить за братом.

На лице Улисса отразился ужас. Он выругался вполголоса и пошел обратно мимо Эммета, — тот пытался его догнать, чувствуя, как горят щеки.

Билли они нашли там же, где и оставили, — у их вагона. Если Эммета Нью-Йорк не впечатлил, то с Билли дело обстояло совсем иначе. Когда они сошли с поезда, он сделал два шага к поручню, забрался на старый деревянный ящик и глаз не сводил с города, завороженный его величиной и устремленностью ввысь.

— Билли… — позвал Эммет.

Билли посмотрел на брата — как и Эммет перед этим, он совершенно не заметил разлуки.

— Совсем как его себе и представляешь, правда, Эммет?

— Билли, нам нужно идти.

Билли посмотрел на Улисса.

— Которое из них Эмпайр-стейт-билдинг, Улисс?

— Эмпайр-стейт-билдинг?

Улисс произнес это раздраженно — больше по привычке, чем действительно от досады. Поняв, что не стоило так, он смягчился и вытянул руку.

— Вон то со шпилем. Но твой брат прав: нам пора. А ты не отставай. Если не можешь дотянуться ни до меня, ни до брата, значит, ты слишком далеко. Понял?