Амор Тоулз – Джентльмен в Москве (страница 36)
Вместо ответа консьерж показал рукой на фойе отеля, в котором было людей не меньше, чем в золотые предвоенные годы. Телефон Василия снова зазвонил, тут же три раза прозвучал звоночек, которым вызывают коридорных и портье, и кто-то крикнул: «Товарищ! Товарищ!»
«Ох, – подумал граф. – Вот нашли себе словцо…»
Когда граф еще мальчиком был в Петербурге, он очень часто слышал это слово. Это слово могло прозвучать где-нибудь на рабочих окраинах, в темном углу трактира или было написано на листовке, лежавшей на мостовой. Но через тридцать лет оно стало самым часто используемым словом русского языка.
Надо признать, что слово «товарищ» было удобным. Его можно было использовать в виде приветствия или прощания, поздравления или предупреждения, призыва или укора. Или просто для того, чтобы привлечь внимание всех людей в фойе отеля. Вот теперь наконец-то русские могут отбросить формальности, устаревшие титулы и даже имена! В какой другой европейской стране можно одним словом назвать всех – женщин и мужчин, молодых и старых, друзей и врагов?
– Товарищ! – снова услышал граф, и на этот раз кто-то потянул его за рукав.
Граф обернулся и увидел, что перед ним стоит новый сотрудник отдела корреспонденции.
– Здравствуйте! Чем могу быть полезен, молодой человек?
На лице молодого человека появилось озадаченное выражение, словно он представлял себе, что лишь он может быть полезен людям, а не наоборот.
– Вам письмо, – сказал молодой человек.
– Мне?
– Да, товарищ. Вчера пришло.
Молодой человек показал пальцем на окошечко в стене, за которым он работал и где находилось заветное письмо.
– В таком случае после вас, – сказал граф.
Они встали каждый по свою сторону от небольшого окна, отделявшего написанное от прочитанного.
– Вот, пожалуйста, – произнес молодой человек, минуту покопавшись в корреспонденции.
– Спасибо, милейший.
Граф отошел от окошечка и посмотрел на конверт, ожидая вместо адресата увидеть слово «товарищ». Однако на конверте были хорошим почерком написаны имя, фамилия и отчество графа, а также наклеены две марки с изображением лица, отдаленно напоминающего ленинское.
До того как его остановил молодой человек, граф направлялся к швее Марине, чтобы попросить нитку и пришить разболтавшуюся пуговицу на его белой куртке официанта. Но, узнав почерк своего друга Мишки, которого он не видел уже почти год, граф осмотрелся, заметил, что сидевшая между двух кадок с пальмами дама с собачкой покинула свое кресло, и решил переместиться в него, чтобы прочитать письмо.
«Ленинград.
14 июня 1930 года.
Дорогой Саша!
Сегодня всю ночь я мучился бессонницей и в четыре часа вышел на улицу. Когда все гуляющие по белым ночам уже ушли спать, а кондукторы трамваев еще не надели форму, я шел по пустынному Невскому проспекту, который, казалось, находился в совершенно другой эпохе и в другом временном измерении.
Невский, как и город, теперь тоже носит другое название – проспект 25-го Октября. Но в тот ранний час проспект выглядел точно так же, каким мы его с тобой помним и каким он был много лет назад. Я шел совершенно без всякой цели, пересек Мойку и Фонтанку, прошел мимо больших старых домов с розовыми фасадами и оказался около Тихвинского кладбища, на котором почти рядом друг с другом похоронены Достоевский и Чайковский. (Помнишь, как мы до первых петухов спорили с тобой, кто из них более гениален?)
Меня внезапно посетила мысль о том, что идти вдоль Невского – это все равно что идти вдоль всей русской литературы. В самом его начале, в переулке рядом с Мойкой, жил Пушкин в последние годы жизни. Чуть дальше – дом, в котором Гоголь начинал писать «Мертвые души». Еще чуть дальше стоит Государственная библиотека, где Толстой корпел над архивами. А за кладбищенской стеной под ветвями вишни лежит брат Федор, неутомимый исследователь человеческих душ.
И так я стоял и думал, но тут солнце взошло над кладбищенскими стенами, осветив весь Невский, и, пораженный красотой увиденного, я вспомнил слова обещания, слова призыва:
Граф дочитал до конца первой страницы и тоже задумался.
Это была не память о Петербурге, что так подействовала на него: не ностальгия по годам, проведенным в салонах больших особняков и домов со стенами, выкрашенными в розовый цвет, не годы, проведенные с Мишкой в квартире над мастерской сапожника. И не сентиментальные размышления друга о гигантах русской литературы. Что действительно тронуло душу Ростова – это мысль о том, как Мишка вышел на улицу и отправился куда глаза глядят. С первой строчки письма граф точно уловил, что происходило с его другом.
А происходило с Мишкой вот что. Четыре года назад он переехал в Киев с Катериной, а год назад она ушла от него к другому. Через полгода после этого Мишка вернулся в Петербург и снова обложился со всех сторон книгами. И вот однажды ночью он вышел на Невский проспект и прошел тем же самым маршрутом, которым шел с Катериной в тот день, когда она взяла его за руку. И когда взошло солнце, в душе его зазвучали слова призыва и обещания. Обещания светить всегда и везде, до самого конца, иначе говоря – любить до гроба, до самой смерти.
Так думал граф. Волновался ли он за друга, понимая, что тот следовал тем самым путем, который когда-то прошел с любимой? Конечно, да! Думал ли он, что Мишка будет всю жизнь страдать и сохнуть по Катерине? Да, в этом он был твердо уверен. Граф точно знал, что Мишка теперь не сможет пройти по Невскому (во что бы его ни переименовали) без того, чтобы не вспомнить о своей любви и своей потере. И на самом деле все так и должно быть. Мы должны ценить чувство потери, готовиться к нему, ценить и лелеять его до последних наших дней. Только боль способна победить что есть недолговечного в любви.
Граф перевернул страницу и собирался продолжить чтение, как вдруг его внимание привлекла группа молодых людей, которые вышли из ресторана на первом этаже и вели какой-то серьезный разговор.
Молодых людей было трое, комсомольского возраста, чуть за двадцать: две молодые девушки – брюнетка и блондинка – и парень. Судя по разговору, все они собирались отправиться в Ивановскую губернию[51]. Парень, видимо, их вожак, говорил девушкам об огромном историческом значении дела, в котором они участвовали, и о сложностях, с которыми можно столкнуться при его выполнении.
Когда парень закончил свою пламенную речь, брюнетка спросила о том, сколько людей проживает в этой губернии. Парень не успел ответить, как послышались слова блондинки: «Около полумиллиона на территории более семисот семидесяти семи квадратных километров[52]. В основном люди занимаются там сельским хозяйством. В губернии всего восемь машинно-тракторных станций и шесть современных мукомольных предприятий».
Парня нисколько не смутило, что девушка ответила на заданный ему вопрос. Судя по довольному выражению его лица, ему очень понравился ее ответ.
Тут к ним со стороны ресторана «Пьяцца» подбежал четвертый член их команды. Это был парень невысокого роста в матросской фуражке, которые были в моде со времени выхода фильма «Броненосец Потемкин» среди молодежи континентальной России, никогда не видевшей моря и не стремившейся его увидеть. В руках парня была парусиновая куртка, которую он передал блондинке.
– Когда я брал в гардеробе свои вещи, то решил захватить и твою куртку, – произнес он.
Блондинка взяла куртку и молча кивнула.
И даже не поблагодарила?..
Он встал.
– Нина?
Все четверо разом повернулись в его сторону.
Граф оставил белую жакетку официанта и Мишкино письмо в кресле и подошел к молодым людям.
– Нина Куликова! – сказал он. – Вот так сюрприз!
Именно этим для графа встреча и была – сюрпризом. Ростов не видел Нину уже больше двух лет. Иногда, проходя мимо комнаты для игры в карты или бального зала, он думал о том, как сложилась ее судьба.
Но по выражению лица девушки граф понял, что она не особенно рада этой случайной встрече. Видимо, ей не хотелось объяснять своим спутникам, как и почему она знакома с человеком «из бывших», принадлежавшим к царской России. Вполне возможно, что она не говорила своим спутникам о том, что в детстве жила в роскошном «Метрополе». А может быть, она просто не хотела отвлекаться и вести серьезные разговоры со своими товарищами.
– Я ненадолго, – сказала она друзьям и подошла к графу.
Граф хотел ее обнять, но по отчужденному выражению ее лица и скованной позе понял, что лучше этого не делать.
– Я рад тебя видеть, Нина.
– И я вас тоже, Александр Ильич.
Несколько секунд они молчали, а потом Нина показала рукой на белую жакетку официанта, висевшую на ручке кресла, из которого Ростов только что встал.
– Я вижу, вы продолжаете работать в «Боярском».
– Да, – ответил он с улыбкой, но по ее деловому тону не смог разобрать, был это комплимент или, наоборот, укор… Граф хотел шутливо спросить, заказывала ли она «закуски» в ресторане, но потом передумал.
– Я смотрю, что ты собралась куда-то вершить великие дела, – сказал он.
– Вполне возможно, что в нашей работе есть и доля великого, но это главным образом работа, и не самая простая.
Потом она объяснила, что на следующее утро вместе с десятью другими комсомольцами она едет в Ивановскую губернию, чтобы помогать