Амор Тоулз – Джентльмен в Москве (страница 34)

С этим запахом темнота отделилась от света, воды – от материка, а земля – от небес. Запорхали птицы, забегали звери, поползли гады ползучие. А на жестяном карнизе за окном громко засеменил лапками голубь.

Ростов выдвинул из кофемолки маленькую полочку и пересыпал из нее кофе в турку, воду в которую залил еще с вечера. Потом он зажег горелку и потушил спичку. Пока варился кофе, граф сделал тридцать приседаний, тридцать отжиманий от пола и тридцать глубоких вдохов. Из небольшого серванта он достал маленький молочник со сливками, пару английских бисквитов и кусочек «фрукта дня» (на сей раз это было яблоко). Ростов налил себе чашку кофе и насладился своим завтраком.

Хрустящим и кислым яблоком…

Горячим горьковатым кофе…

Сладостью бисквита с привкусом чуть-чуть прогорклого масла…

Сочетание этих вкусов было настолько прекрасным, что граф едва переборол желание намолоть и сварить себе вторую чашку кофе, съесть вторую четвертинку яблока и еще два английских бисквита.

Настало время приступать к делам. Граф долил остатки кофе в чашку, стряхнул с тарелки крошки на карниз для пернатого друга, вылил остатки сливок в блюдце и собирался поставить его за дверью в коридоре, как вдруг увидел на полу конверт.

Видимо, кто-то ночью подсунул конверт под его дверь.

Граф выставил в коридор блюдце с остатками сливок для своего одноглазого друга и взял в руки конверт. На ощупь казалось, что внутрь вложено не письмо, а что-то другое. На обратной стороне конверта был изображен логотип отеля «Метрополь», а на лицевой стороне, где пишут адрес и имя получателя, был написан вопрос: «В четыре часа?»

Сев на кровать, граф сделал последний глоток кофе. Потом взял нож, аккуратно вскрыл конверт и посмотрел внутрь.

– Mon Dieu, – сказал он.

Искусство Арахны[45]

История – это способность увидеть поворотные моменты исторического развития, сидя в кресле. Историки изучают прошлое и с уверенностью маршалов, осматривающих поле битвы, говорят: «Вот оно. Вот поворотный момент, вот решающий фактор. С того самого дня все изменилось».

Как утверждают историки, третьего января 1928 года в стране приступили к выполнению первого пятилетнего плана, начинание, которое должно было превратить аграрную Россию девятнадцатого века в мощную индустриальную державу века двадцатого. Семнадцатого ноября 1929 года один из основателей газеты «Правда» и последний друг и союзник российского крестьянства Николай Бухарин был обыгран Сталиным и потерял свое место члена Политбюро, прокладывая дорожку к автократии во всем, кроме названия. Двадцать пятого февраля 1927 года приняли 58-ю статью Уголовного кодекса, ловушка, в которую нас всех со временем заманят[46].

Хоть 27 мая, хоть шестого декабря – в восемь или девять утра.

Словно во время оперной постановки – занавес упал, нажали на кнопку, одна декорация исчезла, другая появилась. Занавес снова поднимают, и зритель видит не гостиную в барском доме, а сцену у ручья.

Тем не менее сразу после того, как произошли все эти события, москвичи не принялись метаться в панике. Когда был оторван очередной лист календаря, окна спален не зажглись миллионами ламп, лик вождя внезапно не появился над каждым столом и не проник в каждый сон, а водители «черных марусь» не завели разом свои машины и не выехали на ночным улицы. Потому что и отстранение Бухарина, и начало первой пятилетки, и введение печально известной 58-й, позволяющей арестовывать каждого даже с намеком на противоречие с властью, – все это было лишь началом, предзнаменованием и предчувствием. Пройдет еще десять лет до того, как последствия этих событий все почувствуют в полную силу.

Нет, для большинства из нас, живших в конце 1920-х годов, эти события не ощущались как поворотные. Тогда жизнь казалась нам картиной, которую можно наблюдать, посмотрев в калейдоскоп.

В калейдоскопе лежат разноцветные кусочки стекла. Благодаря системе зеркал любое расположение этих осколков кажется магией симметрии. Благодаря этой симметрии создается впечатление, что картинку очень хорошо продумывали и создавали, словно по какому-то заранее утвержденному плану. Но после легкого поворота руки кусочки стекла складываются в новый узор, который выглядит таким же ярким, симметричным и, как нам кажется, продуманным и осмысленным.

Таковой была городская жизнь конца 1920-х годов.

И таковой она была в отеле «Метрополь».

Если бы коренной москвич пересек Театральную площадь в последний день весны 1930 года, он бы не заметил, что в отеле произошли какие-либо серьезные изменения.

Перед главным входом, как и раньше, стоит швейцар Павел Иванович, одетый в длинное серое пальто. Спина Павла Ивановича такая же прямая, как и раньше (правда, в последнее время поясница ноет при плохой погоде). С внутренней стороны крутящихся, или карусельных, дверей стоят, как и прежде, молодцы в синих фуражках, готовые отнести чемоданы гостя в номер (только зовут этих ребят уже не Паша и Петя, а Гриша и Женя). Василий все так же стоит за стойкой консьержа напротив Аркадия, готового открыть книгу регистрации гостей и передать человеку ручку, чтобы тот поставил в графе подпись. Господин Халеки по-прежнему управляющий отелем и сидит за совершенно пустым рабочим столом (кстати, у него появился помощник, который по самым разным поводам выводил управляющего из дремы).

В ресторане «Пьяцца» всегда было много самых разных людей, особенно тех, у кого имелась валюта, и они, как и раньше, встречались, чтобы выпить кофе и поболтать. В бальном зале, где ранее собирались самые разные съезды и слеты, теперь проводили званые обеды чиновников и государственных мужей (за которыми с балкона уже никто не подсматривал).

А что с «Боярским»?

В два часа дня работа на кухне ресторана уже кипит. За длинным столом помощники повара режут лук и морковь, а су-шеф по имени Станислав разделывает куропаток, что-то тихо насвистывая себе под нос. На восьми горелках огромных плит что-то бурлит, шкворчит и томится. Обсыпанный с ног до головы мукой шеф-кондитер вынимает из духовки противни бриошей. В центре всего этого с ножом в руке стоит и смотрит одновременно во все стороны шеф-повар Эмиль Жуковский.

Если представить, что кухня ресторана «Боярский» – это оркестр, а Эмиль – дирижер, то нож в руках шеф-повара должен быть дирижерской палочкой. Нож шеф-повара насчитывал около тридцати пяти сантиметров в длину и шести в ширину. Эмиль практически никогда не выпускает его из рук, а если и выпускает, то ненадолго и всегда знает, куда его положил. Несмотря на то, что в кухне были прекрасные ножи для чистки овощей, обвалочные и разделочные ножи, а также тесаки, Эмиль неизменно пользуется только своим фирменным «мачете». С его помощью он мог освежевать кролика, отрезать кусочек лимона, очистить от кожицы и разделить на четыре части виноградину. Он использовал свой нож, чтобы перевернуть блин, помешать суп, отмерить на его кончике чайную ложку сахара или щепотку соли. Кроме того, Эмиль пользовался ножом, чтобы им на что-то или кого-то указывать.

– Эй, – говорит Эмиль сосье[47], размахивая своим тесаком. – Ты его собираешься выпарить окончательно? Ты что хочешь получить – асфальт? Или краску, которой пишут иконы?

… – Эй, ты, – говорит он потом новому помощнику по кухне, находившемуся в дальнем конце стола. – Чего ты там заснул? Петрушка быстрее вырастет, чем ты ее нарежешь.

В тот в последний день весны Эмиль вдруг останавливается, перестает срезать бараний жир с туши и указывает острием ножа на Станислава.

– Э! – кричит Эмиль, направив острие Станиславу прямо в нос. – Это что еще за фокусы?

Станислав был худощавым эстонцем. Он переводит взгляд с куропаток и смотрит на начальство.

– Простите, что?

– Ты чего там насвистываешь?

В голове Станислава действительно крутится какая-то мелодия, которую он услышал вчера вечером, проходя мимо бара отеля. Он даже не понимает, что ее насвистывает. И в момент, когда на него направлен кончик ножа шеф-повара, Станислав, хоть убей, не может вспомнить, что это была за мелодия.

– Не знаю, – признается он.

– Не знаешь! Так ты свистел или нет?

– Да, свистел. Но я не знаю, что это за мотив.

– Мотив, говоришь?

– Ну да. Мелодия.

– Кто тебе разрешил здесь свистеть? Центральный Комитет или комиссар Напевов и Мотивов? У тебя что, от него есть письменное разрешение?

Эмиль обрубает висевшую на крюке баранью тушу, как бы раз и навсегда заканчивая мелодию, которую насвистывал Станислав. Шеф-повар поднимает нож, чтобы показать его кончиком на очередную жертву, как дверь кухни распахивается, и входит Андрей. В его руках книга заказов. Очки Андрея подняты на лоб. Словно корсар во время схватки на палубе, Эмиль быстро прячет тесак под фартук и вновь смотрит на дверь кухни, которая через несколько секунд снова открывается.

Вот так при легком повороте калейдоскопа стекляшки создают новый рисунок. Синяя фуражка коридорного передается от одного человека другому, ярко-желтое платье прячут в чемодан, на карте города появляются новые названия улиц, а в дверь кухни ресторана «Боярский» входит граф Александр Ильич Ростов. Через руку графа перекинута белая жилетка официанта ресторана.

Через минуту они уже сидели за столом в кабинете шеф-повара, в котором имелось окно, через которое было видно все, что происходило на кухне. Андрей, Эмиль и граф составляли триумвират, который собирался каждый день ровно в четырнадцать пятнадцать, чтобы обсудить задачи на день, клиентов, помидоры и цыплят.