Амор Тоулз – Джентльмен в Москве (страница 32)

– Я бы согласился с этим утверждением, – заметил англичанин. Он поднял стакан и выпил его до дня. За ним выпил граф, а после него с ворчанием и немец.

– Во-вторых? – спросил англичанин в то время, пока Аудриус вновь наполнял их стаканы.

– Первая сцена первого акта «Щелкунчика».

– Чайковский! – с усмешкой произнес немец.

– Не стоит смеяться, mein Herr. Я готов спорить с вами на тысячу золотых, что вы точно представляете себе эту сцену. Ночь перед Рождеством, семейное празднество. Комната украшена гирляндами, Клара спит на полу рядом со своей новой игрушкой. Часы бьют полночь, на старинных настенных часах, как сова, появляется Дроссельмейер, елка начинает расти…

Граф медленно поднимает руки, демонстрируя, как растет елка, англичанин же начинает насвистывать известный марш.

– Вот именно, – сказал граф англичанину. – Многие считают, что англичане лучше представителей всех других народов умеют веселиться в сочельник и справлять Рождество. Но, при всем уважении к англичанам, необходимо сказать, что настоящую зиму и радость, которую она приносит, можно ощутить только в краях, расположенных значительно севернее Лондона. Зиму во всей красе можно наблюдать только выше пятидесятой параллели, где дуют ледяные ветра и лучи солнца не так сильно согревают землю. Именно в холодном климате России, с ее снегами и зимней темнотой, дух Рождества горит наиболее ярко. И именно поэтому Чайковскому как никому другому удалось передать музыку Рождества. Более того, я скажу так – в ХХ веке каждый ребенок в Европе будет не только знать эту мелодию из «Щелкунчика», но и представлять себе Рождество именно таким, каким его изобразили в этом балете. И даже когда эти дети вырастут, во время Рождества их воображение будет рисовать им елку Чайковского, которая будет расти до тех пор, пока им не придется задрать вверх голову, чтобы посмотреть на ее вершину.

Англичанин рассмеялся и выпил залпом.

– На самом деле эту историю написал прусский автор, – заметил немец и тоже выпил.

– Совершенно с вами согласен, – сказал граф. – Но если бы не Чайковский, эта история так бы в Пруссии и осталась.

Аудриус опять наполнил их стаканы и чуть заметно кивнул, когда почувствовал на себе вопросительный взгляд графа.

– А вот, наконец, и третья причина, – продолжил Ростов и показал рукой на вход в бар «Шаляпин». Они увидели направлявшегося к ним официанта, который нес что-то на блюде под сервировочным колпаком. Официант приблизился к барной стойке, поставил на нее блюдо, поднял колпак, и они увидели блины и две большие вазочки: с черной икрой и сметаной. Тут улыбнулся даже немец, который после обильных возлияний очень хотел закусить.

Любой пивший стаканами водку человек должен признать, что количество выпитого на всех отражается по-разному. Есть небольшого роста люди, которые прекрасно функционируют после семи стаканов, и гиганты, которые падают на пол после двух. Судя по всему, пределом возможностей нашего немецкого друга были три стакана. Толстой его сильно подкосил, от Чайковского у него в глазах поплыло, а черная икра его окончательно добила. Немец погрозил пальцем Ростову, отошел в угол бара, прилег на барную стойку и сладко заснул.

Граф посмотрел на спящего немца и начал вставать со стула, но англичанин его задержал.

– С икрой у вас получилось просто гениально, – сказал он. – Как это вам удалось? Вы же от нас ни на шаг не отставали.

– Фокусник никогда не раскрывает своих секретов.

Англичанин рассмеялся и посмотрел на графа с еще большим интересом, чем раньше.

– Кто вы?

Ростов пожал плечами.

– Я – просто человек, которого вы встретили в баре.

– Не совсем так. Я вижу перед собой человека эрудированного. И я слышал титул, который использовал бармен, когда к вам обращался. Кто вы на самом деле?

Граф скромно улыбнулся.

– Раньше я был графом Александром Ростовым, кавалером ордена Святого Андрея, членом Клуба жокеев и егермейстером…

Англичанин протянул ему руку.

– Чарльз Абернети, предполагаемый наследник графа Вестморландского, работаю в банковской сфере, баковый гребец команды Кембриджа, проигравшей в Хенли[44] в 1920 году.

Два джентльмена пожали друг другу руки и выпили. Потенциальный наследник титула и состояния графа Вестморландского внимательно рассматривал лицо Ростова.

– Вы, должно быть, пережили очень непростое десятилетие…

– Мне повезло больше, чем некоторым другим.

– Вы пытались покинуть страну после революции?

– Напротив, Чарльз, я вернулся в страну после революции.

Тот с удивлением посмотрел на Ростова.

– Вы вернулись?

– Когда взяли Зимний, я находился в Париже и вернулся в страну… из-за стечения определенных обстоятельств.

– Вы, случайно, не были анархистом?

Граф рассмеялся.

– Ни в коем случае.

– Так почему же вы вернулись?

Граф посмотрел на свой пустой стакан. Он уже много лет и словом не упоминал о тех далеких событиях.

– Уже поздно, – ответил он. – Это долгая история.

Вместо ответа англичанин позвал бармена и заказал еще бутылку водки.

После этого граф рассказал Чарльзу о событиях, которые произошли осенью 1913 года, когда Ростов попал на день рождения княжны Новобацки. Упомянул он и лед, и кулинарное искусство английской поварихи, и порванную им долговую расписку, а также и то, что в конце вечера на веранде он держал княгиню в объятиях, пока гусара рвало на свежевыпавший снег.

Чарльз рассмеялся.

– Чудесная история, Александр. Но в ней ни слова о причине, вынудившей вас покинуть Россию.

– Совершенно верно, – ответил граф и продолжил свой рассказ: – Прошло семь месяцев, Чарльз. Весной 1914 года я вернулся в наше имение. В библиотеке я поприветствовал бабушку и вышел искать свою сестру Елену, которая любила читать под высоким вязом у излучины реки. Она действительно оказалась там, в своем любимом месте. Но тут я вижу, что она на себя не похожа. Я вижу, что она взбудоражена и возбуждена. Ее глаза блестят, и я чувствую, что она хочет поделиться со мной какими-то хорошими новостями, которые я тоже очень хочу услышать. Я иду к ней через луг и наблюдаю, как она оборачивается через плечо и улыбается еще ярче, чем до этого улыбалась мне. И тут я вижу, что к ней подъезжает всадник в гусарском мундире…

Надеюсь, что вы, Чарльз, поняли, в какую ситуацию я попал. Пока я был в Москве, гусар нашел мою сестру. Он сделал так, чтобы их представили. И потом начал методично и терпеливо за ней ухаживать. И, представьте, сестра ответила ему взаимностью. Когда он спрыгнул с лошади и наши глаза встретились, я увидел, что он торжествующе улыбнулся. Но как я мог объяснить всю эту ситуацию Елене? Она же считала, что он – ангел во плоти. Как мог я объяснить, что он влюбил ее в себя только для того, чтобы свести со мной счеты?

– И что же вы сделали?

– Что же я сделал? Ох, Чарльз… Ничего я не сделал. Я думал, что он сорвется, совершит ошибку, что поведет себя так же недостойно, как вел себя на праздновании дня рождения княжны. Надеялся, что он покажет сестре, кем является на самом деле. Прошло несколько недель. Я наблюдал за тем, как развивался их роман. Мучился во время обедов и ужинов, скрежетал зубами, наблюдая, как они прогуливаются по саду. Я ждал, что он совершит ошибку, но он оказался очень терпеливым человеком. Он отодвигал для нее стул, собирал цветы в полях, читал стихи, черт возьми, он даже писал ей стихи! И каждый раз, когда наши глаза встречались, я видел его подлую ухмылку.

Утром в тот день, когда моей сестре исполнилось двадцать лет, мы с ней ненадолго отправились верхом к соседям. Гусар был тогда на маневрах, но, когда мы вернулись в усадьбу, его тройка стояла у нашего подъезда. Я посмотрел на Елену и понял, что она в восторге, что он приехал поздравить ее с днем рождения. Она быстро спрыгнула с лошади и взбежала по ступенькам. Я шел за ней, как приговоренный к смерти идет к эшафоту.

Граф выпил водки из стакана и медленно откинулся на спинку стула.

– Но когда я вошел в дом, то не увидел сестру в его объятиях. Елена сидела на полу в двух шагах от двери и вся дрожала. В противоположной стороне коридора стояла служанка сестры по имени Надежда. Ее блузка была изорвана, и руками она закрывала грудь. От стыда и унижения лицо Надежды покраснело. Служанка посмотрела на Елену и стремительно взбежала вверх по лестнице. Сестра поднялась с пола, упала в кресло и закрыла лицо руками. А гусар? Гусар улыбался довольной улыбкой.

Когда я выразил свое возмущение его поведением, он сказал так: «Полно, Александр! Сегодня день рождения Елены, в честь этого праздника будем считать, что мы квиты». Потом он громко расхохотался и вышел за дверь, даже не посмотрев на сестру.

Чарльз тихо свистнул.

Граф кивнул.

– И вот тогда, Чарльз, я наконец что-то сделал. Я подошел и открыл сервант, в котором лежали пистолеты. Сестра схватила меня за рукав и спросила, куда я собрался, но я вышел на улицу, не сказав ей ни слова.

Граф сокрушенно покачал головой.

– Он опережал меня всего на минуту, но явно не тропился. Гусар спокойно сел в тройку и не стал погонять лошадей, которые шли рысью. В этом поведении сказалась вся его подлая натура: он мчится и ломится напролом, когда едет на вечеринку, но не торопится уезжать от мерзостей, которые сам натворил.

Чарльз в очередной раз наполнил их стаканы.