Амор Тоулз – Джентльмен в Москве (страница 27)
– Вот, смотри, – сказал он. – Вот это – не простое число.
Нина с недоумением посмотрела на число, на которое он показывал. Это было обведенное красным карандашом число «одна тысяча сто семьдесят три».
– Одна тысяча сто семьдесят три?
– Да.
– Почему ты считаешь, что это неправильное число?
– Если сумма всех цифр в числе делится на три, то и все число можно разделить на три.
–
Она откинулась на спинку стула и посмотрела на графа взглядом человека, который недооценил своего партнера и только что открыл в нем совершенно новые и удивительные качества и таланты.
Если вас недооценил друг, значит, ваши дела обстоят не очень хорошо. Настоящий друг должен переоценивать ваши возможности. Друг должен иметь самое высокое мнение о ваших умственных способностях, хорошем вкусе и высокой морали. Впрочем, граф нисколько не расстроился из-за Нининого отношения. Он и сам не понимал, как ему удалось вспомнить то, что он проходил в школе много лет назад.
– Ну что ж, – произнесла Нина, показывая на стопку исписанных листов бумаги. – Передай их сюда, пожалуйста.
Оставив Нину за работой, граф пошел в фойе. Он утешал себя тем, что через пятнадцать минут должен был подойти Мишка. Граф вспомнил, что еще не читал сегодняшних газет. Он взял лежавшую на журнальном столике «Правду» и сел в кресло между растениями в кадках.
Он просмотрел заголовки и решил начать чтение со статьи о перевыполнении производственного плана одним из московских заводов. Потом он прочитал заметку об улучшении условий жизни русской деревни. Затем просмотрел репортаж о благодарных школьниках из Казани и обратил внимание на повторяемость. Большевиков изо дня в день не только интересовал слишком узкий круг проблем, но и описывали они эти проблемы с весьма предсказуемых позиций и посредством крайне ограниченного словарного запаса. У графа складывалось ощущение, что он уже читал все эти статьи.
Только на пятой статье граф понял, что он действительно читал этот номер газеты. Это был вчерашний выпуск. Граф глубоко вздохнул, бросил газету на журнальный столик, посмотрел на часы, висевшие над стойкой регистрации. Они показывали, что его друг опаздывал уже на пятнадцать минут.
Стоит отметить, что пятнадцать минут для занятого человека и для человека, кому нечем заняться, – вещи абсолютно разные. Если прошлый год графа нельзя было назвать сильно насыщенным событиями, то у Мишки была совершенно другая история. На Первом съезде пролетарских писателей другу графа поручили выступить в роли редактора и составителя многотомной антологии русского рассказа. Этого было вполне достаточно, чтобы объяснить причину его опоздания, но в Мишкиной жизни появились новые причины для того, чтобы объяснять свои опоздания…
В детстве граф был очень метким стрелком. Он мог попасть в школьный звонок, прячась в кустах на другой стороне двора. Он мог закинуть копейку в открытую чернильницу, стоящую в противоположном углу класса. На расстоянии пятидесяти шагов он стрелой из лука попадал в апельсин. Но еще большую точность и прозорливость граф проявил в оценке отношений своего друга и Катерины из Киева. После съезда писателей в 1923 году Мишка все чаще начал говорить о ее неземной красоте, добром сердце и скромности. Мишке ничего не оставалось, как забаррикадироваться за стопками книг в старой Императорской библиотеке.
– Саша, она – светлячок. Вихрь, – признавался он другу.
Однажды осенью Катерина появилась в библиотеке, нашла Мишку и сказала, что ей нужен кто-то, кому можно довериться. Они шушукались до закрытия, а потом продолжили разговор, прогуливаясь по Невскому проспекту. Когда они дошли до Тихвинского кладбища, этот светлячок, этот вихрь неожиданно взяла его за руку.
– Ах, вот вы где, граф, – сказал подошедший к Ростову Аркадий. – Вам звонили и просили передать. – Аркадий подошел к стойке регистрации и вернулся с запиской.
Дежурный консьерж принял информацию для графа по телефону. Это было сообщение от Михаила, в котором говорилось, что Катерина плохо себя чувствует, и поэтому он должен вернуться в Петербург раньше, чем планировал. Графа расстроило это сообщение, но он не подал виду. Он поднял голову, чтобы поблагодарить Аркадия, но тот уже разговаривал с одним из гостей отеля.
– Добрый вечер, граф Ростов, – приветствовал его Андрей и посмотрел в книгу, в которой отмечал заказ столиков. – Столик на двоих сегодня?
– Боюсь, что нет, столик на одного, Андрей.
– Сейчас подготовим. Подождите, пожалуйста, одну минуту.
Не так давно СССР как государство был признан рядом европейских стран, среди которых были Англия, Германия и Италия, так что гостей в ресторанах отеля стало больше и время ожидания того, пока тебе найдут и посадят за столик, увеличилось. «Что ж, – подумал граф. – Наверное, это не самая высокая цена, которую можно заплатить за присоединение к сестринской общине народов и торговому братству».
Граф отошел в сторону, чтобы не мешать проходу гостей. В ресторан вошел мужчина с бородкой клинышком в компании своего протеже. Граф уже несколько раз видел мужчину с бородкой. Ростов не знал, кто это, но подозревал, что тот был комиссаром либо каким-нибудь не самым последним руководителем. Мужчина с бородкой шел так, будто у него было очень мало времени, говорил так, будто у него было очень мало времени, и даже останавливался так, будто у него было очень мало времени.
– Добрый вечер, товарищ Сословский, – поприветствовал его Андрей вежливой улыбкой.
– Да, – произнес Сословский, словно отвечая на вопрос, хочет ли он, чтобы его немедленно посадили за столик.
Андрей кивнул, подозвал официанта, передал ему два меню и сказал, чтобы товарищей посадили за столик номер четырнадцать.
Ресторан «Боярский» представлял собой квадрат, в центре которого располагалась большая флористическая композиция (в тот день это были цветущие кусты форзиции), вокруг которой было расставлено двадцать столиков разного размера. Официант повел «комиссара» и его спутника в северо-западный угол ресторана, где уже сидел дородный, толсторожий белорус.
– Андрей, друг мой…
Метрдотель оторвал взгляд от книги заказа столиков и посмотрел на графа.
– Кажется, господин, которого ведут к столику, недавно имел не очень приятный разговор с «бульдогом», который сидит в том углу?
Под словами «не очень приятный разговор» граф имел в виду неприятную сцену, которая произошла несколькими днями раньше. В тот вечер товарищ Сословский позволил себе громкую тираду о том, что украинцы слишком медленно и неохотно воспринимают ленинские идеи, после чего «бульдог», сидевший за соседним столиком, бросил на пол салфетку и заорал: «Что это вы имеете в виду?!» Товарищ Сословский тут же начал обосновывать свою точку зрения:
– Во-первых, общеизвестно, что все белорусы – ребята ленивые. Во-вторых, они слишком сильно любят все западное, поскольку многие из них породнились с поляками. И в-третьих, прежде всего…
Никто так и не узнал, что там было «прежде всего». «Бульдог» на слове «породнились» перевернул свой стул и схватил «комиссара» за грудки. Последовала потасовка, и дерущихся разняли три официанта. После этого в зале пришлось делать уборку, потому что вся еда с двух столиков оказалась на полу.
Андрей посмотрел на тринадцатый столик и увидел, что там действительно сидел «бульдог» с дамой схожего сложения, из чего можно было заключить, что она приходилась ему женой. Андрей быстро направился в сторону Сословского и его спутника и посадил их в противоположном углу ресторана за столик на четыре персоны.
–
–
По-французски ответ графа означал «Не за что», поэтому можно было предположить, что услуга, оказанная Андрею, графу действительно ничего не стоила. Однако не следовало забывать и того, что граф обладал совершенно феноменальными способностями в вопросе правильной рассадки гостей.
Всякий раз, когда граф бывал в Тихом Часе на каникулах, его бабушка регулярно вызывала его к себе в библиотеку, где она любила вязать, сидя в удобном кресле.
– Проходи, мальчик мой, и присядь со мной немного, – говорила она.
– Конечно, бабушка, – отвечал тот. – Чем я могу быть полезен?
– В пятницу на ужине у нас будут епископ, княгиня Оболенская, граф Керагин и Минские-Полотовы…
Она замолкала, потому что уже предоставила графу всю необходимую информацию. Графиня справедливо считала, что званые обеды и ужины должны являться отдыхом от будничных дел и забот, поэтому за столом не следовало говорит о политике, религии или личных проблемах. При рассадке гостей надо было учитывать следующие важные факторы: епископ был туговат на одно ухо, слишком часто цитировал Библию и, слегка подвыпив, любил пялиться на декольте дам, если дамы сидели напротив него. Княгиня Оболенская не терпела обилия библейских цитат в светском контексте и имела склонность говорить только об искусстве. Ну а Керагины? Князь Минский-Полотов назвал в 1911 году их прадедушку бонапартистом, после чего члены этих семейств не обмолвились между собой ни единым словом.
– А сколько всего будет гостей? – интересовался граф.
– Около сорока.
– Обычный набор?
– Да.
– Осиповы будут?
– Да, но Пьер сейчас в Москве…