Амитав Гош – Стеклянный Дворец (страница 72)

Ни Арджун, ни кто-либо еще в Джатах один-один не знал, чего именно ожидать, когда они прибыли в Сангеи-Паттани. До отъезда из Ипоха их кратко ввели в курс тех проблем, с которыми они могут там столкнуться. Они знали, что несколько месяцев назад был едва предотвращен мятеж, но всё равно должным образом не подготовились к наполнявшей базу атмосфере беспокойства.

Раньше в Сангеи-Паттани стоял Первый бахавалпурский полк. Между офицерами батальона и английским командующим сложились очень напряженные отношения. Командующий не скрывал своего невысокого мнения об офицерах-индийца, называя их "кули" и угрожая офицерской тростью. Однажды он даже ударил офицера-индийца. Дело зашло так далеко, что высшему командованию Одиннадцатой дивизии пришлось лично вмешаться, командующего освободили от должности, а ряд офицеров отослали обратно в Индию.

На инструктаже Джатам один-один дали понять, что эти меры существенно изменили ситуацию, былые трудности разрешены. Но в день приезда в Сангеи-Паттани стало очевидным, что проблемы бахавалпурцев далеки от завершения. Британские и индийские офицеры за все два часа, которые они провели в первый раз в столовой, не обменялись и парой слов.

И если Арджун с Харди ясно видели напряженность в столовой, то и подполковник Бакленд тоже явно это заметил. За следующие два дня подполковник переговорил с каждым из своих офицеров по отдельности, дав им понять, что братание с Первым бахавалпурским не будет поощряться. Арджун даже обрадовался. Он знал, что это правильное решение в сложившихся обстоятельствах, и был благодарен, что служит под началом командующего такого калибра и настолько благоразумного, как подполковник Бакленд. Но это знание не облегчало ни одну из тех мелких трудностей, которые появлялись при попытках избежать общения с бахавалпурскими офицерами — некоторых они знали еще по академии.

Арджун жил в отдельном помещении, как и все офицеры Джатов один-один. Их казармы, как солдатские, так и офицерские, представляли собой деревянные бараки, покрытые пальмовыми листьями. Они стояли на сваях, в качестве меры предосторожности против термитов и сырости. Но и влага, и насекомые занимали немалое место в жизни казарм. Постели частенько наводнял рой муравьев, с наступлением темноты становилось так много москитов, что для того, чтобы встать с постели даже на минуту, требовалось заново натянуть москитную сетку, крыши часто протекали, а по ночам шуршащие пальмовые листья, казалось, оживали под натиском крыс и змей.

Подполковник Бакленд хотел, чтобы Джаты один-один использовали размещение в Сангеи-Паттани для учений, но обстоятельства спутали все его планы. Когда они направились на ближайшие каучуковые плантации, владельцы запротестовали. Попытки приучить солдат к местности провалились. Потом медицинское подразделение начало жаловаться на участившиеся случаи малярии. В результате пришлось отменить и планы по ночным учениям. Разочаровавшись в самых оригинальных схемах, командующий установил в батальоне монотонный режим, заставив строить вокруг базы и аэродрома укрепления.

Аэродром в Сангеи-Паттани состоял лишь из одной бетонной взлетной полосы и нескольких ангаров, но по-прежнему оставался одним из немногих баз на северо-западе Малайи, которая могла похвастаться эскадрильей. Летчиков можно было иногда уговорить совершить развлекательный полет на тяжелых Бленемах и Брюстерах "Буффало". Арджун несколько раз присоединялся к этим полетам, кружась над склонами Гунунг Джераи, рассматривая каучуковые плантации, низко проносясь над огромными домами и виллами. На вершине горы находилась небольшая гостиница, служившая приютом для отпускников. Летчики часто с жужжанием проносились над гостиницей, так близко, что пассажиры могли помахать обедающим за столами на веранде.

Первые несколько недель в Сангеи-Паттани Арджун понятия не имел, что поблизости живет Дину. Он смутно помнил, что семья Раха владеет долей в каучуковой плантации в Малайе, но не имел представления, где она находится. Впервые он об этом узнал, получив письмо от Манджу, отправленное из Рангуна.

Манджу не знала точного местонахождения брата, лишь что он где-то в Малайе. Она написала, чтобы сообщить, что здорова, а ее беременность протекает спокойно. Но Нил и его родители тревожатся за Дину, он уехал в Малайю несколько месяцев назад, и с тех пор о нем не слышали. Они были бы рады, если бы Арджун его нашел. Вероятно, он остановился в Морнингсайде, у Элисон, которая недавно потеряла родителей. Манджу сообщила адрес.

В тот же день Арджун взял взаймы штабной Алвис и поехал в Сангеи-Паттани. Он зашел в китайский ресторан, где они с Харди пару раз обедали, позвал его владельца Ах Фатта и показал ему адрес.

Тот отвел Арджуна в сторонку, в тенистую аркаду, и указал на стоящий через дорогу красный родстер. Это машина Элисон, объяснил он Арджуну, каждый в городе ее знает. Элисон пошла к парикмахеру и вернется через несколько минут.

— Вот она.

На ней был чёнсам [46] из черного шелка с разрезом от ступни до колена. Волосы обрамляли лицо, как отполированный шлем, их черный блеск контрастировал с мягким сиянием кожи.

Арджун уже несколько недель не разговаривал с женщиной, прошло очень много времени с тех пор, как он видел настолько привлекательное лицо. Он снял фуражку и мял ее в руках. Он уже было собрался подойти и представиться, когда красная машина сорвалась с места и исчезла на дороге.

Теперь периодическое оживление на склонах горы и правда стало предзнаменованием приезда Элисон. Поднявшиеся над пологом леса птицы стали для Дину точным признаком, что пора бежать вниз, к проему, чтобы посмотреть вниз, и часто это и правда оказывалась Элисон, одетая в одно из своих мрачных черных платьев, которые носила в офисе. Зная о его присутствии, она смотрела вверх и махала, и уже перебираясь через ручей начинала расстегивать блузку и ремень. На поляну она вступала уже раздетой, и Дину ожидал там, готовый щелкнуть затвором.

Казалось, что часы, которые он провел, приноравливая глаза к склонам горы, явились бессознательной подготовкой к этому, к Элисон. Он потратил много времени, думая о том, куда ее поставить, к какой стене или цоколю, представлял ее сидящей наверху, выглядывающей из-за притолоки, одна нога впереди, а другая сзади, согнута в колене. Между ее ногами он замечал просвечивающие бороздки латерита или мягкие холмики мха, как визуальное эхо трещинок и изгибов ее стела.

Но ее материальное присутствие быстро разрушало эти тщательно придуманные схемы. Как только ее тело оказывалось там, где он хотел, что-то шло не совсем так, он хмурился в квадратную рамку видоискателя и снова вставал на колени возле нее, мягко погружая пальцы в эластичную твердость бедер, перемещая ее ноги на микроскопическое расстояние. Сдвинув ее ноги вместе или чуть-чуть раздвинув, он проводил пальцем по треугольнику ее лобка, иногда приглаживая волосы, иногда растрепывая. В обрамлении видоискателя, неестественно четкие, эти детали, казалось, приобретали огромное значение. Стоя на коленях у ее ног, Дину проводил мокрым пальцем по линии волос, чтобы оставить блестящий влажный след.

Элисон смеялась над той невообразимой серьезностью, с которой Дину совершал эти интимные ласки, только чтобы отбежать обратно к камере. Когда заканчивалась пленка, она останавливала Дину, прежде чем он успевал начать новую.

— Нет. Хватит. Теперь иди сюда.

Она нетерпеливо тянула его за одежду — рубашка тщательно заправлена за пояс, под ней майка.

— Почему ты просто всё это не снимаешь, приходя сюда, как делаю я?

Он сердился.

— Я не могу, Элисон, это не по мне…

Она усаживала его на каменный цоколь и срывала с него рубашку. Оттолкнув его, Элисон заставляла его лечь на камень. Он закрывал глаза, подложив под голову ладони, а она становилась над ним на колени. Когда в голове прояснялось, Дину видел, как она улыбается, как львица над добычей, сверкая зубами. Ее черты были такими совершенными, как только можно себе представить — горизонтальные линии лба, бровей и губ, прекрасно сбалансированные с вертикалями прямых черных волос и тонкими нитями морщинок, обрамляющих рот.

Она читала в его глазах отражение этих мыслей и громко смеялась.

— Нет. Эту фотографию ты не увидишь нигде, кроме собственной головы.

А потом, быстро, но методично, он снова одевался, тщательно заправляя рубашку в брюки и застегивая ремень, наклонялся, чтобы завязать шнурки парусиновых туфель.

— Зачем тратить на это время? — дразнила Элисон. — Всё равно придется снимать.

Он отвечал серьезно и без улыбки.

— Так нужно, Элисон… Я должен быть одет, когда работаю.

Иногда ей становилось скучно столько времени сидеть. Часто она что-то бормотала под нос, пока он настраивал камеру, на малайском, тамильском и китайском, вспоминая мать и отца, вслух размышляя о Тимми.

— Дину — однажды вскричала Элисон в отчаянии. — Мне кажется, что ты больше обращаешь на меня внимания, когда смотришь через камеру, чем когда лежишь рядом.

— И что в этом плохого?

— Я не просто объект, на котором можно сфокусировать камеру. Иногда мне кажется, что тебя только это во мне интересует.

Он увидел, что Элисон расстроена, и бросил штатив, чтобы сесть рядом с ней.