Амита Траси – Небо цвета надежды (страница 35)
– Вы подождите, я слугу вызову. – Чандру постучал в дверь, но ответа не последовало. – Наверное, малкин вместе со слугой ушла на рынок, – предположил Чандру, – потому что обычно слуга очень быстро открывает. Ну, значит, они скоро вернутся.
Я уселась неподалеку под баньяном. Вскоре к воротам подъехала машина. Дверца открылась, вышла женщина – вот только лица за дверцей машины я не разглядела. Ее тонкие седые волосы были собраны в большой узел на затылке. С другой стороны вышел слуга. Вытащив из машины сумки с овощами, он зашагал следом за женщиной. Та дала водителю какое-то поручение, машина уехала, а женщина достала ключ и отперла ворота.
Сейчас мне удалось ее рассмотреть. Лицо напоминало папино, и глаза были совсем как у него, добрыми и приветливыми.
– Это… – Чандру махнул мне, и я шагнула к ним, – это Тара, дочка Ашок-сагиба.
Солнце светило ей прямо в глаза, и она прищурилась. Я приблизилась. Брови женщины поползли вверх, и лоб прорезали глубокие морщины.
– Здравствуйте… Я… Я Тара, – от волнения желудок у меня сжало. Я перехватила чемодан в другую руку. На секунду мы замерли, словно приросли к тому месту, где стояли, не зная, что сказать друг другу.
А потом она ласково улыбнулась:
– Да-да. Я знаю. Просто… Я и не надеялась уже, что увижу тебя. – Она распахнула объятия, на глаза навернулись слезы. Чемоданчик упал на землю, и я бросилась бабушке на шею.
– Твой папа… Он присылал мне твои фотографии. На первых ты совсем кроха. Я так радовалась его письмам, ведь в них лежали твои снимки. С каждым годом ты очень менялась, тебя было почти не узнать, но ты росла так далеко от меня, в другом городе. – Она всхлипнула. – Ну ничего. Нам ведь нужно столько всего рассказать друг другу, верно? Проходи же. Можешь называть меня
Встреча с бабушкой выбила меня из колеи, будто сон наконец превратился в явь. Она проводила меня в дом. То есть в усадьбу. Просторный внутренний двор мог сравниться по площади с нашим жилым комплексом в Бомбее. За садом тщательно ухаживали, и повсюду цвели розы – белые, красные и желтые. В центре росло фиговое дерево. Здесь прошло папино детство. Несмотря на все его рассказы, я не думала, что дом такой огромный. Я вдруг почувствовала себя обманутой. Папа украл у меня часть детства.
– Проходи же, пойдем в гостиную! – позвала аджи.
Слуга принес чай и поставил чашки на столик. Аджи похлопала его по плечу, и слуга сложил руки в приветствии.
– Это Шиям. Он у меня работает с тех самых пор, как умер его отец. Тот был преданным слугой и велел Шияму заботиться обо мне, когда я состарюсь. Сейчас слуг у нас намного меньше, чем в прежние времена. Дела у твоего дедушки долгое время шли не лучшим образом, а система заминдари переживала крах. У меня есть еще двое сыновей, но они тоже разъехались – нрав у твоего дедушки был непростой. Твой папа – мой первенец, и он никогда не забывал обо мне. Каждый месяц присылал мне по письму. Но потом – прошло уже много месяцев – письма приходить перестали. С ним что-то случилось, да? – Она тревожно вглядывалась в мое лицо.
– Папа… он умер.
Она опустила голову, стараясь подавить слезы, а затем кивнула и с силой потерла колени.
– Знаешь, для матери страшнее всего неведение – когда не знаешь, жив твой ребенок или нет. От чего он умер?
– Он… Наложил на себя руки… Повесился.
Она отвела глаза, уже не в силах сдержать слезы, но тут же смахнула их.
– Да, этого следовало ожидать. После всего, что случилось… Он невыносимо страдал. Я… всегда знала, что это произойдет… – Ее голос сорвался, и она выбежала из комнаты.
Я осталась одна и никак не могла решить, надо ли пойти следом за бабушкой и утешить ее. Шиям принес блюдо с печеньем. Я обеспокоенно улыбнулась, и слуга заспешил к бабушке. Я огляделась. Потолки в этом старом аристократическом доме были необычайно высоки, а сияющую люстру, казалось, повесили еще в колониальную эпоху. Стены увешаны фотографиями мужчин и женщин в облачении заминдари. Один из мужчин выглядел точь-в-точь как папа, только с элегантными усами и гневным взглядом, словно даже на фотографа сердился.
– Это твой дедушка. – Бабушка стояла рядом со мной, я даже не заметила, как она вернулась. – А все остальные фотографии – это другие твои предки. Раньше все было иначе, – она вздохнула, – я так рада, что хотя бы ты вернулась.
– Я бы давно приехала, просто папа говорил мне, что ты…
– Что я умерла. Да, это я ему посоветовала. Твой дедушка был очень… Скажем так: уживались с ним немногие. Он был строгим и неукоснительно следовал правилам. Он никогда не позволил бы тебе или твоей маме приехать в нашу деревню. А если бы вы ослушались… – продолжала она. – Знаешь, к женщинам здесь относятся иначе. Тут, в деревне, если девушка сбежит с мужчиной, ее и ее детей убивают.
– Да, ааи рассказывала. И она запрещала мне приезжать.
– Понимаю, – кивнула аджи и вздохнула.
– На самом деле я приехала в Мумбаи, чтобы отыскать одного человека, – сказала я.
– Кого?
– Аджи, ты, возможно, не знаешь, но много лет назад папа привез в Бомбей девочку.
– Ах, Мукту! Ну да, разумеется. Тогда, после всего, что случилось, она будто разучилась говорить. Это я настояла, чтобы твой отец забрал ее с собой. Тебе лет восемь было, да? Мать Мукты была местной проституткой, женщиной красивой и отзывчивой, но когда ты – дочь проститутки, судьба твоя решается в тот же день, когда ты рождаешься на свет. Здесь их называют девадаси – храмовые проститутки. Такие деревни, как наша, еще не избавились от этого порока.
– Храмовые проститутки?
– Да, девочек по традиции посвящают Богине, и они обслуживают заминдаров. Твой дедушка и его отец – мой свекор – постарались сохранить этот ритуал, поддерживали его. Почему бы и нет? Ведь они любили женские ласки. А я часто думала о девочках – им ведь было всего лет восемь-девять, когда их посвящали храму и отдавали в жертву традиции. – Она покачала головой и снова вздохнула.
– Девочки восьми-девяти лет? Становятся проститутками? Здесь и правда есть такая традиция?
– Да, она и по сей день существует. А Мукта была такой любознательной. Увидев ее, я подумала о тебе. Ее мать говорила, будто Ашок – отец Мукты. Ты, наверное, давно уже знаешь всю эту историю. Поэтому и приехала искать ее, вот только… – слова, слетающие с ее языка, превратились вдруг в далекие пронзительные отзвуки, – конечно, мы так и не смогли выяснить, была ли она и впрямь твоей единокровной сестрой. Тогда еще не существовало способов определить это. Но иногда мне казалось, что она действительно моя внучка.
Бабушка осеклась и вгляделась в мое лицо.
– Ты не знала… – прошептала она.
Я подошла к окну. Величественный старый баньян наблюдал за происходящим вокруг, а на небе сверкало солнце. И меня вдруг осенило: а что, если именно об этом дереве рассказывала мне Мукта? Значит, именно здесь они с ее аммой всю ночь дожидались, когда из ворот
– Пойми, твой папа ни в чем не виноват, – аджи уселась рядом со мной, – в юности он влюбился в мать Мукты, сраженный ее красотой. Позже он рассказывал мне, что для него эти отношения ничего не значили, однако совесть, словно засевшая глубоко под кожей заноза, постоянно мучила его. А потом он повстречал твою ааи – я и ахнуть не успела, как он заявил, что любит ее и что они собираются бежать. Твой дедушка ни о чем не подозревал до того самого дня, когда они сбежали. Он пришел в ярость и запретил мне видеться с сыном. Несколько лет я умоляла мужа разрешить мне встретиться с Ашоком, и шесть лет спустя он сжалился. Потом твой папа постоянно приезжал: рассказывал о жизни в городе, показывал ваши семейные фотографии, и твои тоже, и я ждала…
– Папа знал, что Мукта – его дочь?
Бабушка вздохнула.
– Он в это не верил. В том-то и дело. Он знал, что мать Мукты ждет его и рассказывает всем, будто Мукта – его дочь. Вот только верить в это твой папа отказывался. Говорил: «Мукта не может быть моей дочерью». К тому же он любил твою ааи, очень любил. Попытайся он помочь Мукте – и пришлось бы рассказать обо всем твоей маме. А расстраивать ее рассказами об интрижке с проституткой ему не хотелось. Разве мог он так поступить с ней? – С ее губ сорвался вздох. – Но на долю Мукты выпали ужасные страдания. Они поступили с нею так же, как и с другими девочками: сначала провели обряд посвящения, а потом надругались над ребенком. Эти твари обесчестили ее. Новости дошли до меня не сразу, и я спохватилась слишком поздно. Я заспешила на помощь, но несчастье уже случилось, и тогда я вызвала из Бомбея твоего папу. Он никак не мог решить, как ему поступить. В том, что она его дочь, он был не уверен – так он сказал. «Ее мать проститутка, откуда мне знать, что этот ребенок – точно мой? Ее отцом может быть кто угодно. И мать Мукты могла солгать», – убеждал меня он, но я не желала слушать все эти отговорки и заставила его забрать девочку с собой. Иначе Мукту было не спасти.
– Иначе не спасти? Но мы же относились к ней как к обычному беспризорному ребенку! Она пять лет работала у нас прислугой! Если папа хоть на миг допускал, что Мукта – его дочь, почему же он даже в школу ее не отправил? Ведь она могла получить образование и начать достойную жизнь!