Амита Траси – Небо цвета надежды (страница 21)

Несмотря на уныние, плакала Тара мало и старалась сдерживаться. Сагиб советовал ей встречаться с друзьями, но она закрывалась в комнате и смотрела в окно на улицу, на пешеходов, надеясь, что вдруг увидит маму. Вечером, когда я подавала ужин, она требовала поставить тарелку и для мамы на тот случай, если та как раз вернется. Сагиб с Тарой вяло ковырялись в еде, а рядом стояла тарелка с ужином для мемсагиб. После ужина я откладывала немного для себя, остальное же выносила на улицу и отдавала какому-нибудь нищему, надеясь, что его молитвы помогут Таре и ее отцу.

На четвертый день после взрывов они обнаружили ее тело в одном из моргов. Сагиб опознал его по золотому ожерелью, которое мемсагиб носила не снимая. Ее тело привезли домой на носилках, после чего положили посреди двора. Лицо было закрыто. Одетые в белое соседи и друзья мемсагиб собрались вокруг и, молча вытирая слезы, приносили к ногам мемсагиб букеты и цветочные гирлянды. Потом тело отвезли в крематорий. Женщинам в крематорий заходить запрещалось, и многие подруги мемсагиб остались дома. Они тихо плакали, а мы с Тарой смотрели на них с балкона. Их тихий плач заставил меня вспомнить погребальную церемонию аммы. Я словно перенеслась в те дни моей жизни, которые на самом деле остались со мною навсегда. Вот и сейчас я стояла и смотрела на одинокое тело аммы в погребальном костре. Затем жизнь будто потянула меня вспять – лежа рядом с аммой, я сжимала ее руку, а селяне забивали ее до смерти. Амма взглянула на меня в последний раз, ее глаза были полны страха, а потом она громко вздохнула.

Сердце пронзила резкая боль, и я услышала собственные рыдания. Лицо мое было мокрым от слез. Я думала о том, что мемсагиб тоже умирала, не понимая, в чем виновата, тревожась, что никогда больше не увидит своего ребенка, – прямо как моя амма. Мне хотелось кричать, осыпать бранью людей, отнявших у нас матерей. Я смотрела на Тару, я чувствовала боль ее утраты. Однако, в отличие от меня, Тара не плакала, и я восхищалась ее стойкостью. Я обняла ее за плечи, но она стряхнула мою руку. Я не обиделась – я ее понимала. Черепаха ищет защиты, прячась в панцирь, вот и мы порой выстраиваем вокруг себя невидимую стену. Возможно, иначе мы просто не можем.

В доме, где кто-то умер, необходимо провести очищение. Если бы амма была рядом, она точно знала бы, как поступить. Я же сделала то, о чем мне было известно. Зажгла рядом с фотографией мемсагиб масляный светильник и поставила живые цветы. Я помнила, что первые дни после смерти светильник не должен гаснуть, потому неустанно следила за ним и заправляла маслом. Вот только я сомневалась, что этого достаточно.

На следующий день к нам пришла Мина-джи, одна из близких подруг мемсагиб, – она хотела поговорить с сагибом, но, когда я принесла ей стакан воды, она выбила его у меня из рук.

– Ты что же, не знаешь, что в доме усопших нельзя предлагать гостям еду и напитки?! – закричала она.

Я молча наклонилась и принялась вытирать растекшуюся по полу воду. В гостиную вошел сагиб – небритый, с отекшим от бессонницы лицом. Увидев Мину-джи, он сложил в приветствии руки и склонил голову, но ни слова не сказал.

– Соседи хотят помочь тебе с ритуалами тринадцатого дня. Мы обо всем позаботимся – позовем жреца, приготовим еду и найдем место, – сказала Мина-джи.

– Я вам очень признателен, но все это лишнее. Я не верю в ритуалы, – вежливо ответил сагиб.

– Но это самое меньшее, что мы можем для нее сделать. Она ведь была твоей женой, – сказала Мина-джи, словно сам сагиб об этом позабыл.

Сагиб отвел взгляд и вздохнул.

– Поступай, как считаешь нужным, – проговорил он.

Просияв, Мина-джи попрощалась и вышла из квартиры. Тогда я еще не знала, что в предшествующие ритуалу дни Мина-джи по уши загрузит меня и нескольких слуг работой. Но я была не против.

Поминальному ритуалу должны предшествовать тринадцать дней скорби – так считала Мина-джи, пусть даже сагиб был с нею не согласен. Каждый день Тара по просьбе Мины-джи выносила на террасу колобки из дала и риса на банановом листе и ставила рядом воду. Мне же поручалось отгонять от еды ворон. Мина-джи называла этот ритуал пинд-даан и говорила, что еда нужна умершей по пути на небеса. Мина-джи раздала кучу указаний, которым все должны были следовать, а за каждым слугой закрепила определенные обязанности, не забыв и обо мне. В первую очередь я должна была идеально прибраться в квартире, а помогала мне в этом одна служанка, Раджни. Днем она работала у своих постоянных хозяев, после чего приезжала к нам, и мы с ней перемывали и перетирали каждую вещь в доме. В эти дни Тара по большей части молчала, зато меня развлекала своей болтовней Раджни. Она передразнивала соседей, и у нее здорово получалось. Когда Тары и сагиба не было поблизости, Раджни изображала Мину-джи – корчила рожи, сердито морщилась, – и тихую квартиру оглашало наше хихиканье. Раджни объяснила мне смысл тринадцатидневного ритуала: благодаря этому действу умерший спокойно покидал этот мир и отправлялся на небеса, где начиналась его загробная жизнь.

Однажды Тара стояла возле стола в гостиной и разглядывала фотографии своей мамы. Посмотрев на нее, Раджни прошептала:

– Она же еще ни разу не плакала, да? Что же это за дочь такая – даже в дни скорби не оплакивает свою мать? – И девушка закатила глаза.

Меня охватила ярость. Каждый из нас по-своему переносит страдания. Когда моя мама умерла, я тоже не плакала – я словно оцепенела. Я уже собиралась сказать об этом Раджни, но та, не умолкая, болтала:

– И ей, можно сказать, повезло. Тело ее матери нашли. А многие ведь так и не отыскали тела родных.

– Тсс, – прошипела я, пытаясь остановить Раджни, но та не обратила внимания.

– Почему она не плачет, как думаешь? Странно это как-то.

Я посмотрела на Тару – боялась, что та услышит, но она лишь неподвижно стояла, погруженная в мысли, и глядела на мамины снимки. Я бы никому на свете не пожелала той боли, какая выпала на мою долю несколько лет назад. А теперь вышло так, будто моя боль перекинулась на того, кто мне дороже всех на свете. Я подошла к Таре и постаралась успокоить ее – сказала, что все образуется, что она помогла мне пережить страдания и сейчас я тоже помогу ей, буду рядом с нею, и она пройдет через это. «Вместе мы справимся», – вот что я сказала. Но Тара не слушала: неотрывно глядя на фотографию мемсагиб, она думала о чем-то своем. Чуть погодя я сделала Раджни выговор и сказала, что нам следует тщательнее прибираться и меньше трепать языками, отчего она скривилась и больше со мной не заговаривала.

В тот же вечер к нам пожаловала Мина-джи. Усевшись на диван, она приказала мне:

– Выйди отсюда. Я хочу обсудить с твоим сагибом одно важное дело, так что нечего тебе подслушивать.

Я ушла на кухню, где спряталась за дверью и навострила уши. Сагиб поприветствовал ее и присел в кресло напротив.

– А ты не думал, что причина в ней? Что она приносит несчастье? – спросила Мина-джи.

– Кто?

– Девчонка, кто ж еще?! Как там ее? Мукта! Посмотри, что случилось с твоей семьей после того, как она здесь появилась.

– Мина-джи, – сагиб встал, – это предрассудки, и я в них не верю. Моя жена верила, а я нет. Поэтому будь любезна, избавь меня от этих небылиц. – Говорил он строго, но не грубо. Сложил руки в прощальном приветствии и ушел в свою комнату, а Мина-джи осталась сидеть на диване, смущенная и потерянная.

Я думала о ее словах. Ведь вполне возможно, что мое невезенье перекинулось и на Тару. Она тоже потеряла маму – совсем как я. Как же так вышло? Едва ли это простое совпадение. Я размышляла об этом много дней подряд и все гадала, как мне избавиться от преследующих меня демонов, но каждый раз эти раздумья отзывались у меня в животе резкой болью, и я не знала, как мне поступить.

На тринадцатый день все было готово для торжественной поминальной церемонии, и все жильцы дома собрались в квартире Тары. Слуг выпроводили за дверь, чтобы они не оскверняли священное действо своим присутствием. Стоя среди слуг, я снаружи наблюдала за происходящим. Мина-джи принесла кокосы, банановые листья, рис, пальмовый сахар, соль и все остальное, необходимое для жертвенного огня. Явился жрец. Скрестив ноги, он уселся на низенькую табуретку, прикрыл глаза и принялся читать перед священным огнем мантры. Один из слуг сказал, что это делается для того, чтобы очистить дом и принести покой тем, кого покинула мемсагиб.

Я видела, как Тара выскользнула из квартиры и направилась наверх, на террасу. Ей хотелось побыть в одиночестве, и я это знала, но пошла следом. Сперва я смотрела на нее издалека, но потом села рядом. Вокруг было так тихо, что я даже вздохнуть боялась. Тара пустым взглядом смотрела перед собой. Наконец я прошептала:

– Знаешь, когда я слышу, как ветер раскачивает ветку, то думаю, будто это моя мама хочет мне что-то сказать. Твоя мама тоже будет говорить с тобой. Вот увидишь.

Ее взгляд вдруг ожил, она улыбнулась мне и спросила:

– А для твоей аммы тоже проводились все эти церемонии?

– Нет, для аммы ничего такого не устраивали.

– Почему?

– Потому что… – я вздохнула, – наверное, потому, что мы такого недостойны. Мы этого не заслужили…

Она взяла мою руку, сжала ее. Мы еще немного посидели молча, прислушиваясь к шепоту ветра.