Амита Скай – Маня и Волк (страница 13)

Мой отъезд на учебу в другой город и так был воспринят как намеренная попытка убежать и, положа руку на сердце, стоило признать, что так оно и было на самом деле. Я специально подавала документы в институты в других городах, хотя мама просила подать в нашем городе. Для галочки я так и сделала, но молилась небесам, чтобы в местные меня не взяли, хотя надежды те были напрасные, с моими баллами я проходила на бюджет.

Дав «взятку» родителям, что поступила по специальности, по которой они хотели, я рассчитывала «подсластить пилюлю», но зря, это смягчило ситуацию только на первое время, потом, когда стало известно куда я поступила, началась моя «черная ночь», потому что меня приняли и в местный институт, и в столичный, и маме, как оказалось, было совершенно все равно на престиж учебного заведения, она требовала, чтобы я училась тут, обещая, что ни копейки мне с собой не даст, но тогда меня поддержал папа и почти каждый месяц присылал сколько мог, но я как могла все равно подрабатывала.

Постепенно мама смирилась, выжидая, когда закончится моя учеба и я вернусь, но я не вернулась. Тут настал второй этап безумия. Мама ругалась и скандалила, папа расстроился и в очередной раз запил. Ну, со слов мамы из-за меня. С каждым днем я сдавалась, склоняясь к тому, что стоит все же вернуться, ведь по специальности я все равно работать не собиралась, эта профессия была просто не для меня, и работала я в местном салоне красоты. У меня остались в Москве друзья, которые регулярно звали обратно, но последней точкой в моем решении стала бабушка.

Отношения у мамы с бабушкой всегда были, мягко скажем, натянутыми, а не мягко – ужасными. Они, казалось, ненавидели друг друга, но бабушка умудрялась еще и не любить собственного сына, но, к всеобщему удивлению, любила меня. «Бабушкиной дочкой» называли меня в шутку, но шутка та была лишь на первый взгляд легкой, на самом деле моя похожесть с бабушкой стала моим бременем и особой виной перед мамой. «Вся в свою бабку ведьму», «их порода», ну и еще множество похожих эпитетов. Все мои «таланты» и «способности» были от бабушки, и за них я тоже почему-то чувствовала вину и стыдилась, стараясь лишний раз не отсвечивать. Все было не просто, бабушка тоже, несмотря на хорошее отношение ко мне, умудрялась ругаться не только с мамой, но и папой. Порой мне казалось, что я нахожусь в окружении старых детей, конфликтующих из-за всякой чепухи. Ну, лично для меня все их разборки казались нестоящей конфликтов чепухой, но то для меня. Мама жа не забывала обновлять в моей памяти события из ее прошлого о том, как поступила бабушка, когда родился брат, как она обижала маму и какие жестокие слова ей говорила. В такие моменты мне хотелось извиниться за бабушку, и я стыдилась проявлять к ней симпатию, старалась лишний раз не звонить, но что-то общее было между нами, что было только у меня и у бабушки, какой-то пазл души, который был от нее и который я не могла просто вырезать из себя и выкинуть, поэтому, так или иначе, с бабушкой я все равно общалась. Поэтому, когда она сломала шейку бедра, я поняла, что наступило время возвращаться, потому что никто не будет заботиться о ней, кроме меня.

Отработав последние недели, я получила расчет и вернулась домой, проведя последний год с бабулей. Год прощания. Бабушка была уже другой, не той, что в детстве, эта бабушка была призраком себя былой, но ее высохшие руки и волосы, ее упрямые и любящие глаза хранили память той жизни, того прошлого, свидетелями которого мы обе были и в которое нам не вернуться больше никогда. Когда мне было плохо, бабуля накрывала меня большим покрывалом, кутая в него как в пелену и затаскивала к себе на колени. Стыдно вспомнить, но я, наверное, лет до десяти рыдала на ее руках, закутанная в покрывало, потом она меня уже на руки поднять не могла, но в покрывало кутать все равно продолжала. Было в ней что-то восточное, благодаря чему она всю жизнь проходила в платке и меня в него пыталась завернуть, но я не хотела, а сейчас мне остро захотелось во что-нибудь завернуться, поэтому, вытащив большой стеганый плед с абстрактным рисунком гор и солнца, я вышла на терраску и, закутавшись в покрывало, забралась в кресло.

Отец говорил «окуклилась», когда я так куталась в одеяло и замирала, падая куда-то в глубину себя. Так я сделала и в этот раз. Когда не было никаких идей, что делать дальше, когда жизнь непонятно чего ждала от меня, снова оставляя на развилке, я кутаюсь в одеяло и замираю, смотря перед собой. Бесполезная суета в сознании замирает, извилины цепенеют и я просто смотрю в никуда, пока все чувства не улягутся и не потеряют свою остроту. Сколько я так просидела, не мигая и смотря в одну точку, неизвестно, но вывел меня из оцепенения сосед, снова нагло пробравшийся на мой участок через забор за домом.

Ален Делон медленно приблизился, наклоняясь вперед и заглядывая под козырек из одеяла.

– Фух! – выдохнул он, улыбаясь. – Я подумал, ты просто одеяло забыла на кресле в форме… – Он в воздухе очертил фигуру, напоминающую мой кокон. – В форме тебя.

– Привет, – выдавила я улыбку, спуская ноги с кресла на пол и возвращая телу подвижность и ощущения.

– Привет, – отозвался сосед, с тенью беспокойства разглядывая меня. – Все в порядке?

– Да.

Можно подумать, я ему скажу «нет».

– Я звонил, но ты не ответила, поэтому решил зайти.

– Сколько времени? – Небо было лиловым, с алыми облаками у самых моих ворот, а крыши домов соседей едва-едва улавливали последние солнечные лучи.

– Восемь.

– Ого…

Ален Делон смотрел на меня, а я на него смотреть не хотела, точнее не могла, взгляд почему-то блуждал где угодно, но мимо него. Не знаю почему. Почему-то смотреть на него в этот момент было слишком откровенно. Словно глаза как двери души, распахнутые сейчас настежь. Что говорить и делать, я тоже не знала, стоило, наверное, пригласить на чай, но не будет ли это выглядеть как подкат отчаявшейся? Мои комплексы, как могли, берегли мою хрупкую самоценность, тем не менее не облегчая мне жизнь. Да еще и он молчал совершенно бессовестно, мог бы уже что-нибудь сказать или предложить. Например, предложить обсудить подписание документов, но он почему-то не спешил. Устав теряться в догадках, я вежливости ради предложила чай, понадеявшись, что он откажется.

– Не откажусь, – не оправдал он моих надежд.

Сдерживая себя, чтобы не закряхтеть, как бабка старая я поднялась с кресла. Немного повело в сторону, и под руку меня подхватил галантный мужчина моей мечты, который, конечно, достанется какой-нибудь тощей лахудре, дабы я страдала всю жизнь от скорби по этому поводу… Почему-то вспомнились советская русалочка и та глазастая мымра, с которой принц перепутал свою истинную спасительницу. Все детство я не могла понять, почему русалочка не наваляла этой тетке. Я долго страдала негодуя, пока в своих фантазиях не представила себя на месте русалочки (та немножко попухлее стала в моем воображении и с моим лицом), я схватила эту черную принцессу и… В общем, в моей версии русалочки морской пеной стала принцесса, а я, значица, вышла замуж за принца и еще с ведьмой потом поквиталась, чтобы голос вернуть.

Вот это я понимаю хэппи-энд, а не то, что светит мне… Надеюсь, он не рассчитывает, что, раз он такая булка милая, я возьму и подпишу ему свой участок бесплатно или со скидкой. При мысли, что его обнимет какая-нибудь тощая девка, мне подурнело, и когда я дошла до кухни, то почувствовала духовную близость с ведьмой из морской пучины. Лучше и правда переехать, чтобы я еще и его не притопила где-нибудь в ручье от ревности на которую не имею права.

Достав чайник, я залила воду, вытащила свои любимые кружки с цветочками и открыла большую коробку с чайным ассорти, отдала ему.

– Тут без ароматизаторов, – прокомментировала я набор. – Выбирай любую. А я пока документы принесу.

Почему-то при этих моих словах мне показалось, что он немного удивился и, может, мне померещилось, но чуть-чуть расстроился. Хотя, возможно, это не более чем мои выдумки. В этот раз мне было не стыдно за обстановку дома, потому что я, несмотря на руку и пострадавшее колено, умудрилась навести порядок. Документы лежали на камине, который непонятно как разжигать и чистить. Взяв папку, я протянула ее ему.

– Я их подписала. – Смотря мимо него и забирая из его рук выбранный пакетик с чаем (оказался с земляникой, я тоже такой люблю больше всех остальных), вернулась к плите. Раскладывая пакетики по кружкам и думая, чем себя занять, пока закипит чайник, а этот засранец не спешил спасти меня от неловкости.

– У меня еще суп есть, – брякнула я и пожалела. Вот кто, спрашивается, меня просил?! Наверняка это выглядело так, будто я пытаюсь протоптать дорожку к его сердцу через желудок. Есть у меня одна подружка, у нее мужик налево каждую неделю ходит, а она ему рубашечки наглаживает и борщи варит. Фу, блин. Может, соврать ему, что супа нет, а у меня биполярка?

А он еще так улыбнулся радостно, что врать про суп стало совестно.

– А что за суп?

– Рассольник.

– Ух ты! Мой любимый суп!

Ну надо же, сколько совпадений. Прям ты морячка, я моряк. Жаль, только на разных бережках. Пока в голове шел бой между скептичной стервой и наивной влюбчивой идиоткой, я достала тарелку и налила суп.