Амир Сабиров – Косница. Элегия (страница 2)

Белуга, имея опыт боевой службы на Кавказе, пронёс это сквозь убитую бытовухой жизнь: несколько разводов, алименты, пять/два графики сперва на сталелитейном, а затем химическом заводе, пьянство и одиночество, будто он был палочкой, которой дети размешивают лужицу, собирая листки или отталкивая кораблик в сторону течения, случайно прибившийся, в сторону колодца, куда улетят кораблик и палка, только руки оботрут об одежду и не смоют, вернувшись домой.

Плечи Белуги были похожи на уральские горы, на её медные, сказочные хребты – и броня давила сверху, словно небо, и стучали товарные поезда тату-чернил по коже, вырисовывая линии орла, в глазах которого сиял красно-жёлтый оттенок.

Косница перебирал подсумки на бронежилете и поясе, скидывая в рюкзак сдвоенные и открытые – он любил выбирать подсумки под цвет основного костюма и раскраски защиты. Если не прямое соответствие, то частичное.

Впереди было перемещение дальше, куда заходили свежеподписавшие контракт мужики из колоний и тюрем. Приказ, разосланный по намотке, прошёл током в проводах, по всем точкам, по всем подвалам этих зданий. Соседний полк, стоящий в паре километров вдоль фронта, тоже должен был двинуться в наступление, и у Косницы, и у Белуги было ровное ощущение, будто кончиком ножа и царапало, и вздёргивало кожу.

– Зайдём мы туда, займём позиции, если займём… и опять оставят, как щенят в болоте, без контрбатарейной борьбы. – Слова Белуги водились по настоянному омуту того, что всегда лежало над землёй, вечно упавшей на ребро монетой.

– Вот тебе гранатомёт, вот тебе песок и прикрытые парой накатов брёвен позиции, да хохляцкое вольное небо, вырывай всё по новой, постоянно ныряя дельфинчиком под валежник. Тяжко, – отчеканил Косница, на секунду улыбнувшись в конце фразы, и продолжил перебирать уже медицинские подсумки, вдумчиво разложенные пополам на обе части брони и пояса.

По кругу, как часовые, болтались птицы и мямлили лопастями, то резко набирая скорость и вписываясь в землю, то плавно, почти волнисто, рассекали воздух. Иногда, глядя из-за укрытия на них, Косница представлял, когда дрон кренился чуть в сторону, то ли из-за неопытности оператора, то ли из-за ветра, что сама его тушка – такой косой, сюрреалистичный дед, шарахающийся по двору между детскими площадками и аллеями, при каждом отстукивании тростью создающий почти цирковые изгибы своего тела, израненного и изнеможённого.

Варилась картошка в чугуне – именно варилась, почти по крышку залитая колодезной водой из скважины на соседней улице, спасавшей буйным летом ближайшие точки.

В теплынь можно легко, даже не нагревая и не заводя пыльный генератор, который тоже закопало вместе с домом и вещами, легко обмываться – когда долго не моешься и одежда становится прилипающей к телу, перестаёшь распознавать свои же запахи.

Поначалу чешешься, в первую неделю, а потом только ощущаешь расползающиеся по всему телу прыщи, особенно где-то на груди, будто она была островом в океане, где росли красные, переливчатые, вольные цветы с белыми бутонами глубоко под кожей.

Иногда Косница представлял, как его моют обнажённые персиянки или украинки в бане, даже выдумывал, раз он живёт уже долго посреди мира, где мифическое настолько вобралось в каждый дом, раз православные иконы заполонились корнями идолопоклонничества, где ветки похожи на хвосты чертей, то эти украинки непременно обернутся ведьмами и будут ублажать его какое-то время, пока на него не выйдет командир по рации и не прикажет возвращаться домой.

И, кажется, домом действительно стали донецкие, луганские, херсонские, харьковские степи, разделённые линейкой, острым циркулем в штабе группировок – неровно, как будто рука у штабиста, словно у школьника постоянно соскакивала из-за резкого звонка с перемены на урок.

Когда стоишь в лесу, прикрытый ветками, кронами, густыми лиственницами, вглядываясь в раннюю зорьку, то любуешься этим воздухом, будто парным, проникающим насильно в ноздри.

Он вспоминал это летнее, громкое, шпарящее тепло, заливал им горло, словно короткими глотками после пробежки, и слегка прижимал красный в белых крапинках язык к верхней десне.

Молодое тело Косницы, трескавшееся возле мышц белыми заростками, которые он видел только, когда обливался водой, будто не было предназначено для войны, но вполне хорошо выполняло любые задачи, поставленными командирами.

Его юность прошла в городской работе – дворник, билетёр в кинотеатре, чернорабочий на рынке – молодость проходит на войне, такой же бесконечной, как утренняя дорога к позициям, когда посреди валового напряжения, будто только одно и волновало его – не застать пристрелочного по их квадрату – когда снаряд упадёт рядом, то выход приобретает неописуемый, сложный звук, от которого волнение поднимается, как паводок весною. Или жужжащего дрона в мякоти лучей, от чего приглушённое ухо, не желающее восстанавливаться после ночного обстрела, слышит только монотонный писк, похожий на кошмарный сон, когда не можешь выключить газ, снять чайник с плиты, и он вечно звенит, как команда кому-то невидимому на выстрел.

За високосными вечерами скидывались, как щепа, бумага для истопки, пешки глаз в одно сплошное полотно темноты, и дым курился наружу сквозь все препятствия, и кашель, как лязг рельсов от убегающего трамвая, вбивался вместе с дымом в грудь.

За чередой звонков, вечерне-ночных созвонов между точками, дистанционными совещаниями под рёв пулемёта определили – такие-то и такие-то в четыре утра встречаются на точке, откуда уходят дальше к фронту. Должен быть туман, и соответственно, чуть потише, чем могло бы быть.

Лето было уже на исходе, по всем развалинам струился долгий, несмыкающийся холод, выбиваемый наружу обогревателями, затапливаемыми на пару часов перед темнотой, чтобы приспособить помещение к ночи.

Когда-то раньше, несколько лет назад, ночь в северных широтах Украины, если высунуться наружу, напоминала батальное полотно – из каждого дома, землянки бежал дым, все окна были плотно завешаны, заставлены, заделаны, но как только малейший солнечный свет окутывал утренний простор, и отчётливо, словно проступающая плёнка, вставала такая картина: белые дымы, вертикально уходящие вверх, редкие, словно шелковичные кусты, мужики в подштанниках и длиннополых бушлатах стоят, смолят ржаную сигарету, кто-то один обязательно стоит под козырьком в полной боевой выкладке.

Тишина, морозная тишина, от которой замерзали пушки – особливо, когда вечером сперва моросил дождь, а затем ночью падал снег, замерзали свежие лужи, оставленные при наступлении тела, без вести пропавшие люди, хоть командование и знало всегда точное расположение людей, находящихся на позициях, и обязательно знало, живы ли люди на них или нет, но это не могло убрать то едкое ощущение, когда высматривая в глубоком, расчёсанном лесу минимальные движения, видишь только белый, острый снег, серебрящийся золотым запасом стран, уже образовавший сугробы или чёрные пятна в виде не до конца засыпанных кочек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.