Амина Асхадова – Давай останемся бывшими? (страница 5)
Четко.
Сознательно.
Он уехал, хлопнув дверью.
А я… я сорвалась.
Я взяла ключи и поехала за ним, как одержимая. Не потому что хотела его вернуть, а потому что хотела проверить. Доказать себе, что я права. Что он может мне изменить. Что я не одна виновата в этом развале…
Я помню, как парковалась возле его офиса той ночью, как дрожали руки, как бешено билось сердце. Помню каждую секунду.
Я поднялась на его этаж пешком, потому что лифт показался слишком медленным.
Дверь в его офис была приоткрыта. Свет горел.
Я вошла — и увидела их.
Его пиджак был брошен на спинку кресла, и Данияр держал ее за плечи и целовал ее.
Его язык двигался в такт его же бедрам, а их тела были сплетены прямо на рабочем месте, к которому его помощница была прижата.
Его крупные ладони были у нее на талии, ниже, чем это можно было бы списать на утешение. Ее голова была запрокинута, а изо рта вырывались полустоны.
Она дождалась этого момента — мой муж оказался в ее объятиях. Даже более чем — он оказался в ней.
В ту ночь я подтвердила свои страхи. А он подтвердил статус равнодушного подонка.
Когда мы встретились взглядом, его тело остановилось, а в моих глазах была написана победа.
Я тогда не устраивала сцен, но та ночь стала путеводителем в ненависти к собственному мужу.
Да, мир тогда сузился до одной долбаной картинки: любимый мужчина в объятиях другой.
Я не помню, что сказала ему, когда он откинул от себя помощницу. Помню только, как мне стало холодно. Как внутри что-то окончательно оборвалось. Я сама толкнула его в объятия другой — и сама же увидела, как он туда падает.
Сейчас я еду в тот самый офис.
Руки снова дрожат, а грудь сжимает так, будто мне не хватает воздуха. Я не знаю, зачем туда еду. Не знаю, что скажу. Я просто надеюсь, что история не повторится. Что в этот раз я уж точно успею.
Я резко торможу машину возле его офиса. Шины почти визжат по влажному асфальту, машину дергает вперед, и поэтому ремень безопасности впивается в ключицу. Меня пронзает легкая, короткая боль, которая тут же растворяется в собственных мыслях.
Я не чувствую сейчас боли. Я вообще ничего не чувствую — кроме того липкого, холодного страха, что поднимается из самой глубины живота, обволакивает внутренности и застревает комком в горле!
Кажется, я не могу заставить себя выйти. Физически не могу. Тело будто налито свинцом и приковано к сиденью, а мысли мечутся по замкнутому кругу.
Если я поднимусь в его кабинет — я увижу то же самое. Я наверняка увижу его в объятиях другой женщины — беспроблемной, эмоционально устойчивой…
А если я развернусь и уеду — я обреку себя на вечное бегство. Этот страх, эта картина будут преследовать меня каждую ночь.
Я закрываю глаза на секунду, пытаясь собрать в кулак всю свою волю, все свое оставшееся мужество, и выхожу.
На улице я поднимаю голову и смотрю на окна.
Свет в его кабинете горит, как и тогда, год назад, когда я поймала его с другой. И его машина тоже здесь.
А рядом…
Рядом, конечно же, машина его помощницы.
Я стремительно захожу в офис, не зная, выдержу ли, если увижу ту же картину. Если увижу их снова вместе. Потому что второй раз я этого точно не переживу.
Глава 4
Я иду к стеклянным дверям его офиса налегке — без сумочки, без телефона в руке, это все осталось в машине, как будто мне и правда уже нечего терять. В руках только карточка-пропуск. Я часто бывала на работе мужа, и личный пропуск обеспечил мне сам Данияр.
Внутри офиса тихо, слышен только непрерывный гул из системного блока, доносящегося из-за приоткрытой двери IT-отдела.
Дверь в его кабинет приоткрыта.
Ровно так же, как тогда.
Из щели между дверью и косяком льется теплый, желтоватый свет и… тихие голоса…
Я замираю на площадке, всего в пяти шагах от двери его кабинета. Сердце колотится с такой силой, с таким грохотом, что мне кажется, его должно быть слышно сквозь стены и сквозь любые звуки.
Я не вижу Данияра, но я слышу их голоса.
И это, возможно, даже хуже, чем увидеть всю картину целиком и сразу. Потому что воображение у меня богатое (к сожалению), и оно само дорисовывает картину, а мне от этих мысленных образов становится физически дурно.
— Зачем ты приходила к моей жене?
Это голос Данияра — низкий, натянутый, как тетива. В нем нет привычной ровности, есть сдержанная, но четко читаемая опасность.
— Любимый…
— Разве я позволял тебе это делать? Ты вообще понимаешь, что ты сделала?
Я замираю, вжавшись спиной в прохладную стену.
— Она — моя жена.
— Да, я помню, любимый…
— Кто она и кто ты? — слышу его холодный голос.
Он все еще зовет меня своей женой. После всего, что натворил. После ее рук на нем, после физической измены, после всех этих месяцев молчания и боли — он говорит «моя жена».
Хотя мы без пяти минут в разводе…
О чем Сухов, видимо, забыл!
— Прости, Данияр, — ее голос становится тише, мягче, с фальшивым надломом. — Я не хотела причинить боль. Ни тебе, ни ей. Я просто… я думала, что так будет честнее. Что она должна знать, что я люблю тебя.
Я делаю шаг ближе. Осторожно, крадучись, как будто подо мной не пол, а тонкий, трещащий лед, готовый провалиться в любую секунду и утянуть на дно.
А ведь он может утянуть на дно. Я там уже была, я уже проваливалась!
Я подхожу ближе и вижу их.
Не полностью — только кусочки, из которых мне приходится складывать ужасную картину…
Мой муж сидит в своем кресле за массивным столом. Он откинулся назад, его лицо в полумраке, освещенное только боковым светом настольной лампы.
Она сидит на полу у его ног, между его коленей, и смотрит на него снизу вверх. Поза не вызывающая, а… покорная. Смиренно-преданная, я бы даже сказала. Ее руки лежат на его бедрах, будто в немой мольбе или в ожидании.