Амилия Ли – Под куполом цирка (страница 9)

В комнате будто сгустился воздух. Стены стали ближе. Время остановилось.

– Что? – Адам выдохнул еле слышно. Его губы дрожали, как будто пытались выговорить что-то ещё, но голос предал его.

– Я понимаю… – врач кивнул. – Вам нужно время. Я оставлю Вас.

Он вышел, и дверь за ним медленно, гулко закрылась, как крышка гроба. Свет начал мигать. Один… два… три… и снова загорелся, теперь тусклее, будто неохотно. Адам всё ещё сидел. Он не плакал. Он даже не дышал, точнее, дышал так поверхностно, будто не хотел лишний раз потревожить воздух в комнате. Вдруг всё погасло. Свет исчез. Осталась лишь одна лампа, далеко в конце узкого больничного коридора, который, казалось, раньше не существовал. Из её янтарного, зыбкого свечения выступала женская фигура. Она стояла тихо, почти безжизненно, как будто была вырезана из тумана. Белая больничная рубашка на ней была окровавлена снизу кровь: тёмная, густая, расползалась пятном, как капля чернил на бумаге. Она медленно подняла голову. Волосы прилипли к лицу, глаза блестели пустотой. Губы шевельнулись.

– Милый… отпусти нас. Отпусти… отпусти… отпусти…

Сначала это звучало как просьба. Потом как мольба. Затем как приговор. Голос становился всё более чужим. Он будто рассыпался на десятки голосов: женских, мужских, детских, все говорили одно и то же. Повторяли это, как заклинание. Как проклятие. Словно каждое "отпусти" тянуло что-то изнутри. Свет снова мигнул и фигура исчезла. На её месте старая табуретка. Над ней петля. Она раскачивалась из стороны в сторону, будто кто-то только что покинул её. Голоса продолжали шептать. Теперь они были повсюду: в стенах, под потолком, в груди. Они звали его. Заставляли встать. Подойти. Просунуть голову в петлю. Адам встал. Медленно, словно управляемый не собой. Шаг за шагом он приближался. На лице не было выражения, только пустота. Он ступил на табурет. Верёвка коснулась шеи. Всё было словно в замедленной съёмке. Он не сопротивлялся. Не думал. Он просто подчинился. Табуретка с глухим звуком опрокинулась. Тело повисло. Голоса стихли. Темнота.

– Мия! Мия, вставай, хватит спать!

Голос будто прорезал пространство. Девочка вскрикнула и подскочила на кровати. Грудь ходила ходуном, дыхание сбилось. Она огляделась, комната казалась чужой и одновременно до боли знакомой. Белые шторы, мягкий ковёр, игрушечный шкаф в углу. Всё на месте. Солнечные лучи заливали пол, как золотая пыль, прогоняя ночные страхи. У кровати стояла мать. Лицо напряжённое, губы сжаты, в руке – черпак. Запятнанный фартук говорил о том, что она уже давно на ногах.

– У твоего брата День Рождения, а ты дрыхнешь, как убитая! Поднимайся. Поможешь мне с готовкой, дел по горло.

Мать исчезла так же быстро, как и появилась, оставив за собой только запах жареного масла и давящее чувство, что что-то не так. Мия не сразу осознала, что лежит, сжав простыню в кулаке. Пот лизнул лоб.

– Так… это был сон? – пробормотала она, закрывая лицо руками.

Только вот страх не уходил. Он сидел где-то глубоко внутри, будто заноза. Что-то в этом утре казалось неправильным. Она соскользнула с кровати и сунула ноги в свои любимые тапочки с мягкими розовыми ушками кролика. На секунду стало теплее. Она пошла в ванную, машинально умываясь, глядя в зеркало. Лицо её было обычным. На кухне скворчало. В воздухе висел запах масла, корицы и чего-то подгоревшего. Мать металась от плиты к столу с непреклонным лицом, словно штурман перед бурей.

– Мия, сбегай в магазин. Яйца закончились.

– А можно Эд пойдёт со мной? – спросила девочка, надеясь на положительный ответ.

– Эд ещё спит. Не донимай его. Деньги на тумбе.

Тон был холодный, отрезающий. Ни капли мягкости. Мия молча кивнула и накинула рюкзак. С улицы в лицо пахнуло летним утром: свежесть, ветер, жужжание машин. Всё будто в порядке. Она даже попыталась посчитать машины, как раньше, чтобы успокоиться. Одна… две… три… Но на седьмой не заметила, как врезалась в прохожего. Мужчина в сером костюме и кепке – почтальон.

– Глаза разуй, малявка! – рявкнул он, хватая сумку.

– Простите… – прошептала Мия, опуская взгляд.

Он ушёл, не оборачиваясь, оставив на тротуаре смятую газету. Девочка машинально подняла её. Бумага была влажная, липкая, как от росы или чего-то другого. Она развернула её, и сердце замерло. Первая полоса.

Фотография шатра была чёрно-белой, словно сделанной десятки лет назад. Он выглядел заброшенным, изуродованным. Буквы заголовка будто шептали ей в ухо, с каждым прочтением становясь всё более угрожающими. Газета выпала из рук. Мия отшатнулась, прикрыв рот ладонью, и побежала. Слёзы резали глаза. Она не знала, куда бежит, просто хотела уйти. Подальше. Назад. Домой. Но улица изменилась. Это не её улица. Она стояла в парке. И там, впереди, как зловещая декорация из сна – шатёр. Раздувшийся, почерневший, искривлённый, как из искажённого зеркала. Его ткань трепетала, будто дышала. От него пахло плесенью и сыростью, будто он сгнил изнутри. Ни огней. Ни звуков. Только тишина. Мёртвая. Мия закричала и побежала обратно, сердце колотилось, как барабан. Она выскочила на дорогу, не глядя, мимо машин, мимо людей. Мир начал искажаться. Дома изгибались. Деревья гнулись, словно склоняясь к ней. Птицы замерли в воздухе. И тут свет. Яркий, как раскалённое железо. Фары. Машина. Громкий визг тормозов. Она замерла, как загипнотизированная. Всё замедлилось. Тени потянулись к ней, словно руки. Кто-то звал её, но голос тонула в шуме. Удар. Темнота.

Журчание воды было слышно ещё задолго до того, как показался сам ручей. Лето стояло жаркое, воздух дрожал над тропинкой, одежда липла к телу. Компания подростков, весёлых, разгорячённых, в купальниках и с полотенцами, бегом мчалась по тропе, срываясь в смех и обгоняя друг друга. Всё вокруг будто пело – солнце, небо, деревья. День казался бесконечно ярким, как плёнка, засвеченная солнечным светом. Они бросили вещи на выгоревшую траву и почти сразу ринулись в воду, с громким всплеском исчезая в прохладной, мутноватой глубине. Летали брызги, звучал смех, кто-то кричал от неожиданного облива, кто-то визжал, отплывая в сторону.

– Ну хватит! – донёсся женский голос, сбившийся на нервный смешок. – У меня уже все волосы мокрые!

– Да ладно тебе, Диана, – ответил парень, усмехаясь, – Расслабься. Скоро снова школа, считай, прощай лето. Надо кайфануть напоследок.

– Ты прав, – кивнула она, – извини.

Он подплыл ближе, глаза его блестели от солнца и чего-то ещё. Играя, он с силой плеснул ей в лицо. Потом ещё. Смеялся. Она морщилась, отмахивалась, но он не останавливался. И вдруг, одним движением, схватил её и потянул вниз. Она захлебнулась в первый же момент, но даже не успела испугаться по-настоящему – подумала: "Играет… опять". Только вот он не отпускал. Руки его крепко держали её плечи, а лицо исказила странная улыбка напряжённая, пугающая. Она начала вырываться. В лёгких не осталось воздуха. Боль. Паника. А потом тишина. Тело её мягко опустилось ко дну, не сопротивляясь. Волосы, как водоросли, расплылись вокруг. Кожа стремительно тускнела, гнила, покрывалась пятнами. Рядом что-то проплыло – рыбка, мусор, обрывок водоросли. Никто не кричал, не звал. О Диане забыли. Навсегда.

Она резко вынырнула, с диким вдохом, будто вернулась из ада. Перед ней снова было знакомое озеро: глухое, тёмное, гнилое. Вода почти чёрная, в ней тонул свет. Из-под мутного дна торчали части тел: чужие, знакомые. Детские. Песок срывался с краёв. Рука – Эда. Нога – Мии. Край шляпы – Адама. Все трое, как выброшенные куклы, наполовину погребённые, забытые. Диана, дрожа всем телом, по очереди вытащила их, волоча по скользкому дну. Волна зловония поднималась из-под песка, будто само озеро противилось этому. С трудом, захлёбываясь страхом, она дотащила их до огромной, чёрной трубы – выхода. Миг, и они падают с грохотом на каменный пол. Сверху хлестнула вода, обрушившись на них, как удар. Тела тяжело лежали, будто безжизненные. Диана согнулась над каждым, действуя машинально, надавливала, переворачивала, молилась про себя. Первым закашлялся Эд. Его дыхание вырвалось с силой, клубком воды и паники. Он открыл глаза и увидел, как Диана отчаянно борется за остальных. Потом ожил Адам. Потом тише, почти бесшумно – Мия. Но она не говорила. Не смотрела. Села, свернувшись, как сломанная игрушка, с пустым взглядом и влажными от страха глазами. Ди подошла к ней, осторожно протянула руку, но Мия резко отдёрнулась, встала и сделала несколько шагов назад. Она смотрела на Диану так, будто больше не верила ни ей, ни себе, ни реальности.

– Что с тобой? – голос Ди дрожал, но она всё же сделала шаг вперёд.

– Не трогайте меня! – взвизгнула Мия, отпрянув, словно от ожога. Её голос разрезал воздух, как лезвие.

Ди резко остановилась. В её глазах отразилось недоумение, которое быстро сменилось беспокойством. Девочка стояла, как статуя, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, не детский испуг, а нечто глубже, словно она увидела то, что не поддаётся объяснению.

– Где гарантии? – вдруг прорезал тишину голос Адама. Он повернулся к Ди, и в его взгляде теперь горел гнев, смешанный с бессилием. – Где гарантии, что мы все не сляжем здесь? Посмотри на неё!

– Я не понимаю… – пробормотала Ди, беспомощно оглядываясь. – Этого… этого никогда раньше не происходило.