Аметисса Грэсс – Соль и Порох (страница 3)

— А разве нет?

Они спустились на площадку между этажами. Здесь было холоднее, пахло известкой и затхлой тканью. Музыка сверху сливалась в глухой гул.

Мишель остановил его у стены и наконец позволил себе прижать клинок плотнее. Серебро коснулось кожи. Боль вспыхнула. Лоран не вздрогнул, только пальцы его чуть сильнее сомкнулись на трости.

Теперь он мог видеть Мишеля боковым зрением. Тот почти не изменился, лишь стал тяжелее, резче, грубее в линиях. Рыжие волосы были стянуты в плотный пучок; короткая борода делала лицо старше и жёстче. Серые глаза смотрели с презрением. Ярость у Мишеля давно отстоялась, как крепкий осадок на дне бутылки, и превратилась в нечто куда менее шумное.

— Повернись, — сказал он.

— Мне думается, мы ещё не настолько близки, — мужчина шутку не оценил и больно ткнул пистолетом в рёбра.

Лоран медленно выполнил приказ.

Вблизи Мишель оказался ещё крупнее, чем помнился: широкие плечи, руки человека, привыкшего работать не только головой, но и телом, тёплый оттенок кожи, резко контрастирующий с белизной самого Лорана. В старости, мелькнуло у того с неожиданной праздностью, этот человек мог бы стать по-своему красивым. Если, конечно, доживёт.

— Вы плохо выглядите, — сказал Лоран. — Отлучение пошло вам не на пользу.

— А тебе — бегство.

— Я, по крайней мере, научился выбирать гостиницы получше.

Мишель чуть прищурился.

— Всё тот же.

— Боюсь, да.

Пистолет он не опускал. Серебряный клинок тоже. Однако что-то в его взгляде изменилось. Это Лоран уловил сразу, слишком хорошо зная людей, чей гнев питается прошлым. Мишель пришёл не для того лишь, чтобы убить. Если бы хотел убить, сделал бы это в зале, скандал его не остановил бы. Значит, ему нужно было что-то ещё. Подтверждение. Признание. Или — о, это было бы особенно забавно — правда.

— Позвольте угадаю, — проговорил Лоран. — Вы не можете меня пристрелить.

— Ещё как могу.

— Но не хотите. Иначе не тащили бы сюда, как беспризорника за ухо.

— Думаешь, ты особенный?

— Нет. Думаю, это вы так считаете.

На скулах Мишеля обозначились желваки.

— Моего деда убил ты.

— Нет.

— Ты был в доме в ту ночь.

— Да.

— Мои родители видели тебя.

— Да.

— Тётка нашла их изувеченными, а деда — мёртвым.

— Да.

Лоран отвечал спокойно, без запинки. Они повторяли этот разговор раз в пару лет, и его ответы оставались неизменны. Это, по-видимому, бесило Мишеля больше, чем отрицание.

— И ты всё ещё смеешь говорить, что невиновен?

— Смею. Более того, настаиваю.

На лестнице повисла короткая тишина. Где-то наверху зааплодировали особенно громкой арии.

— Почему? — спросил Мишель.

Слово вырвалось у него слишком быстро, и он сам будто разозлился на это. Но было поздно. Лоран поднял взгляд и посмотрел прямо на него поверх стёкол пенсне.

— Потому что я не убивал Арно.

Имя, произнесённое без положенной скорбной вежливости, прозвучало между ними почти неприлично. Мишель замер так, словно его ударили.

— Не смей называть его по имени, — тихо сказал он.

— Почему? — мягко уточнил Лоран. — Потому что вам неприятно слышать его от вампира?

Пистолет дёрнулся. Лоран увидел по глазам: Мишель действительно мог выстрелить. Не от бешенства — от той страшной, внезапной боли, которая появляется у человека, когда чужой голос касается не раны даже, а памяти о том, что рана когда-то была частью его самого.

И в этот момент из глубины коридора донёсся звук.

Хрип.

Чуткий вампирский слух резануло от забулькавшего в горле крика. Мишель, вероятно, находившийся под эликсиром, услышал его тоже.

Оба обернулись.

Внизу, за поворотом лестницы, в служебном проходе мелькнула чья-то тень. Затем — глухой удар о стену. Потом что-то металлическое со звоном покатилось по полу.

Мишель выругался и первым бросился вниз. Лоран, не раздумывая, последовал за ним. На миг охотник словно забыл и про нож, и про необходимость держать беглеца под прицелом; выученный долг оказался сильнее личной ненависти. Это Лоран отметил почти машинально.

Служебный коридор был пуст, если не считать опрокинутого табурета и пятна крови, уже расползавшегося по плитке. Запах ударил в нос раньше, чем взгляд нашёл источник. Кровь. Керосин ламп. И ещё что-то резкое, дикое, почти звериное.

У распахнутой двери гримёрной лежал молодой скрипач — один из тех, что ещё четверть часа назад настраивали инструменты в оркестровой яме. Он был жив ровно настолько, чтобы вздрогнуть всем телом, когда Мишель опустился рядом. Горло его было разодрано неровно, будто бешенный пёс торопливо рвал мясо. На белом воротничке уже густела тёмная кровь. Руки скрипача слепо шарили по полу.

— Держись, — коротко сказал Мишель, прижимая ладонь к ране. Бессмысленно, но руки у людей такого склада никогда не могут оставаться безучастными.

Скрипач захрипел снова. Воздух бесполезно булькал в разорванной глотке.

Молчание продлилось один удар сердца.

Затем Лоран, стоявший у двери, тихо произнёс:

— Это не я.

Мишель поднял голову медленно, как зверь, которому наступили на хвост.

— Вот как?— Я был рядом с вами.— А я и не заметил.

Лоран не ответил на колкость. Он смотрел на тело, чуть склонив голову набок, и в его лице, ещё минуту назад расслабленном, проступило что-то сухое, собранное, почти неприятное.

— Посмотрите на края раны, — сказал он. — Разрыв неровный. Челюсти сильные, но постановка неправильная. И крови слишком много снаружи.

— Я не сомневался, что мразь вроде тебя разбирается в этом.

— Я лишь умею отличать вампиров от зверей.

— Так может, господин всезнайка, ещё скажешь, кто закусил нашим новым знакомым?

— Не имею ни малейшего понятия.

Мишель перевёл взгляд на шею мертвеца и скрипнул зубами. Лоран был прав — а это раздражало почти невыносимо. Рана и впрямь казалась не такой, какими он представлял себе следы обычного вампирского кормления.

Из глубины гримёрной послышался женский вскрик. Кто-то заметил кровь на зеркале.

— Проклятье, — процедил Мишель.

В коридоре началась паника. Через несколько мгновений сюда сбегутся люди, потом явится стража, а там, глядишь, и церковные ищейки, у которых на него самого уже был зуб не меньше волчьего. Положение внезапно сделалось одинаково скверным для них обоих.