Амелия Эдвардс – Мисс Кэрью (страница 53)
30 августа 1761 года».
Не буду пытаться описать, что я почувствовал, прочитав это простое, бесхитростное повествование; с каким горьким раскаянием и беспомощным удивлением я взглянул на зло, причиненное моим упрямством. Если бы не я и моя ненасытная жажда богатства, эти люди сейчас были бы живы и счастливы. Я чувствовал себя так, словно был их убийцей, я стонал и плакал, когда рыл третью могилу и укладывал в нее останки моего храброго и честного товарища.
Кроме всего этого, на мне висела тяжелая тайна, которую я пытался разгадать и не мог постичь. Рассказ Тейлора был датирован восемью месяцами после того, как я покинул корабль, а мне казалось, что прошло едва ли три. Но это было еще не все. Его тело успело разложиться до скелета, корабль успел превратиться в развалину, моя собственная голова успела поседеть! Что со мной случилось? Я задавал себе этот вопрос снова, и снова, и снова, пока у меня не заболели голова и сердце, и я мог только опуститься на колени и молить Бога, чтобы у меня не отняли рассудок.
Я с трудом нашел часы и, взяв их и бумагу с собой, печальный и усталый вернулся в свою пещеру у моря. Теперь у меня не оставалось иной надежды и цели, кроме как сбежать с острова, если смогу, и эта мысль преследовала меня всю дорогу домой и овладевала мной днем и ночью. Больше недели я размышлял о том, какие средства лучше всего подходят для моей цели, и колебался, построить ли мне плот из корабельных досок или попытаться приспособить для выхода в море шлюпку. Наконец я решился на последнее. Я потратил много недель на то, чтобы собрать, обтесать и отделать ее, насколько это было в моих силах, и считал себя довольно искусным корабельным плотником, когда оснастил ее мачтой, парусом и новым рулем и подготовил к плаванию. Сделав это, я с бесконечным трудом дотащил ее до отметки прилива на берегу, уложил в нее запасы провизии и пресной воды, столкнул во время прилива и вывел в море. Мне так не терпелось сбежать, что я почти забыл о своих драгоценностях и в последний момент должен был бежать за ними, рискуя увидеть, как моя шлюпка уплывает, прежде чем я смогу вернуться. Что касается того, чтобы снова отправиться в город сокровищ, то это ни на мгновение не приходило мне в голову с того утра, когда я спустился через пальмовые леса и обнаружил на берегу останки «Мэри-Джейн». Ничто не заставило бы меня вернуться туда. Я считал это место проклятым и не мог думать об этом без содрогания. Что же касается капитана «Приключения», то я считал его воплощением Зла, а его запасы золота — адской приманкой, чтобы заманивать людей на погибель! Я верил в это тогда, верю в это и сейчас.
Оставшуюся часть моей истории можно рассказать очень кратко. Двигаясь одиннадцать дней и ночей против ветра в северо-восточном направлении, я был подобран плимутским торговым судном примерно в сорока пяти милях к западу от Мариньяны. Капитан и команда относились ко мне по-доброму, но, очевидно, смотрели как на безобидного сумасшедшего. Никто не поверил моей истории. Когда я описывал острова, они смеялись; когда я показал им свои драгоценные камни, они покачали головами и серьезно заверили меня, что это всего лишь куски шпата и песчаника; когда я описал состояние моего корабля и рассказал о несчастьях моей команды, они сказали мне, что шхуна «Мэри-Джейн» исчезла в море двадцать лет назад, со всеми, кто находился на ее борту.
К сожалению, я обнаружил, что оставил рассказ моего друга в пещере, иначе, возможно, моя история имела бы больше доверия. Когда я поклялся, будто мне показалось, что прошло меньше шести месяцев с тех пор, как я отплыл на маленькой шлюпке с Джошуа Данном и перевернулся среди бурунов, они принесли корабельный журнал, чтобы доказать, — когда я вернулся на пляж и увидел «Мэри-Джейн», лежащую на берегу, это должно было случиться ближе к 25 декабря 1780 года, двадцатому Рождеству времени счастливого царствования нашего милостивого государя, короля Георга Третьего, а вовсе не 2 декабря 1760 года.
Было ли это правдой? Я не знаю. Так говорят все, но я не могу заставить себя поверить, будто двадцать лет могли пролететь у меня над головой, как один долгий летний день. И все же мир странно изменился, и я вместе с ним, а тайна все еще остается необъяснимой, как и прежде, для моего сбитого с толку разума.
Я вернулся в Англию с торговым судном и поспешил в свое родное место среди Мендипских холмов. Моя мать умерла двенадцать лет назад. Бесси Робинсон была замужем и матерью четверых детей. Мой младший брат уехал в Америку, все мои старые друзья забыли меня. Я появился среди них, словно призрак, и долгое время они с трудом могли поверить, что я действительно тот самый Уильям Барлоу, который отплыл на «Мэри-Джейн», молодой и полный надежд, двадцать лет назад.
С тех пор как я вернулся домой, я снова и снова пытался продать свои драгоценности, но тщетно. Ни один торговец их не купит. Я снова и снова отправлял карты Островов Сокровищ в Совет Адмиралтейства, но не получал ответов на свои письма. Моя мечта о богатстве угасала год от года вместе с моей силой и моими надеждами. Я беден и приближаюсь к старости. Все добры ко мне, но их доброта смешана с жалостью; временами я чувствую себя странно и испытываю растерянность, не зная, что думать о прошлом, и ничего не видя в будущем, ради чего стоило бы жить. Добрые люди, которые прочитают эту истинную историю, молитесь за меня.
Первооткрыватель Островов Сокровищ, а ранее
Капитан шхуны «Мэри-Джейн».
ТОМ ТРЕТИЙ
ГЛАВА I
ИСТОРИЯ О ПРИЗРАКЕ, РАССКАЗАННАЯ МОИМ БРАТОМ
События, о которых я собираюсь рассказать, произошли с моим единственным братом. Я слышал, как он рассказывал эту историю много-много раз, никогда не меняя в в своем рассказе ни малейшей детали. Это случилось около тридцати лет назад, когда он бродил с альбомом среди Высоких Альп, подбирая сюжеты для иллюстрированной работы о Швейцарии. Войдя в Оберланд через перевал Бруниг и заполнив свой портфель тем, что он обычно называл «кусочками» из окрестностей Мейрингена, он отправился через большой Шейдек в Гриндлевальд, куда прибыл сумеречным сентябрьским вечером, примерно через три четверти часа после захода солнца. В тот день была ярмарка, и место было переполнено. В лучшей гостинице не было ни дюйма свободного места — тридцать лет назад в Гриндлевальде было всего две гостиницы, — поэтому мой брат отправился в другую, в конце крытого моста рядом с церковью, и там, с некоторым трудом, получил кучу ковров и матрасов в комнате, которая уже была занята тремя другими путешественниками.
«Орел» была примитивной гостиницей, — точнее, наполовину фермой, наполовину гостиницей, — с большими несуразными галереями снаружи и огромной общей комнатой, похожей на сарай. В одном конце этой комнаты стояли длинные печи, похожие на металлические прилавки, уставленные сковородками для жарки. В другом конце, покуривая, ужиная и болтая, собрались около тридцати или сорока гостей, в основном альпинисты, возницы и проводники. Среди них занял свое место мой брат, и ему, как и остальным, подали миску супа, блюдо с говядиной, бутыль деревенского вина и хлеб. Вскоре подошел огромный сенбернар и ткнулся носом в руку моего брата. Он, тем временем, разговорился с двумя итальянскими юношами, загорелыми и темноглазыми, рядом с которыми ему довелось сидеть. Они были флорентийцами. Они сказали ему, что их зовут Стефано и Баттисто. Они уже несколько месяцев путешествовали, продавая камеи, мозаики, отливки из серы и тому подобные милые итальянские безделушки, и теперь направлялись в Интерлакен и Женеву. Уставшие от холодного Севера, они, словно дети, жаждали того момента, который вернет их к родным голубым холмам и серо-зеленым оливам, в их мастерскую на Понте Веккьо и в их дом на берегу Арно.
Для моего брата было большим облегчением, когда, ложась спать, он обнаружил, что эти молодые люди были двумя его соседями. Третий постоялец уже был там и крепко спал, отвернувшись лицом к стене. Они едва взглянули на этого третьего. Все они устали, и всем не терпелось встать на рассвете, так как они договорились вместе прогуляться по Венгернским Альпам до Лаутербруннена. Итак, мой брат и двое молодых людей коротко пожелали друг другу спокойной ночи и через несколько минут были так же далеко в стране грез, как и их неизвестный спутник.
Мой брат спал крепко — так крепко, что, разбуженный утром шумом веселых голосов, он сонно сел на своих коврах, пытаясь понять, где он находится.
— Добрый день, синьор, — крикнул Баттисто. — Вот попутчик, идущий тем же путем, что и мы.
— Кристиан Бауманн, уроженец Кандерштега, производитель музыкальных шкатулок по профессии, ростом пять футов одиннадцать дюймов в своих ботинках к услугам мсье, — сказал тот самый постоялец, который спал прошлым вечером.
Он оказался прекрасным молодым человеком. Легкий, сильный, хорошо сложенный, с вьющимися каштановыми волосами и яркими глазами, которые, казалось, вспыхивали при каждом произнесенном им слове.
— Доброе утро, — приветствовал его мой брат. — Вы спали прошлым вечером, когда мы пришли.
— Спал! Еще бы мне не спать, проведя весь день на ярмарке и пройдя пешком весь путь из Мейрингена накануне вечером. Какая это была великолепная ярмарка!