Amelia Belchik – Колыбельная из детства (страница 3)
Дом тети Клавы был полной противоположностью бабушкиному – яркий, наполненный современной техникой и семейными фотографиями. На почетном месте висели портреты детей и внуков в рамочках.
– Чаю будете? – спросила хозяйка, и Анна с благодарностью кивнула.
Опыт подсказывал – неформальная обстановка располагает к откровенности. Пока Клава хлопотала с чаем, Анна осматривалась, замечая детали. Много религиозной атрибутики – иконы, свечи, церковные календари. Характерно для поколения, пережившего советские годы и вернувшегося к вере.
– Можно включить диктофон? – спросила Анна, когда они уселись за стол. – Так удобнее, не нужно все записывать.
Клава кивнула, но выглядела напряженно.
– Скажите, вы хорошо помнили мою бабушку? Веру Ларину?
– Помню, – коротко ответила Клава.
– А как работала повитуха в те годы? Часто к ней обращались?
– Поначалу часто. В больницу далеко, врачей мало, а Вера опытная была. Ещё до войны принимать научилась, у старых повитух.
Анна достала блокнот – некоторые люди лучше говорят, когда видят, что их слова записывают.
– А потом что изменилось?
Клава помолчала, пригубливая чай.
– Потом стали дети умирать. Много детей. И странно умирать.
– Странно?
– Ну как вам объяснить… – Клава поставила стакан и заговорила быстрее, словно боялась передумать. – Раньше если ребенок умирал, то понятно было от чего. Слабый родился, или заболел чем, или травма какая. А тут… здоровые рождались, крепкие, а через неделю-две вдруг умирали. Просто не просыпались утром.
– Врач что говорил?
– Какой врач? Участковый раз в месяц приезжал, да и то не всегда. А к тому времени, как он появлялся, ребенка уже хоронили.
Анна быстро записывала, стараясь не упустить ни одной детали.
– И это началось когда? В начале шестидесятых?
– В шестьдесят первом. Сначала один случай, потом другой… А к шестьдесят третьему году как будто каждую неделю кого-то хоронили.
Цифры сходились с бабушкиными записями. Анна почувствовала профессиональное удовлетворение – источник подтверждает данные.
– Клавдия Ивановна, а что думали люди? В чем причину видели?
Тетя Клава встала и подошла к окну, отвернувшись от Анны.
– По-разному думали. Кто экологию винил – тогда как раз химзавод в районе построили. Кто говорил, что вода в колодцах испортилась. А кто…
Она замолчала.
– А кто что говорил?
– Кто говорил, что это Вера. Что она… – Клава обернулась, и в её глазах Анна увидела старый страх. – Что она с нечистой силой связалась.
Анна осторожно отложила ручку.
– Это ведь просто суеверия, правда? Люди искали объяснение трагедии…
– Может, и суеверия, – согласилась Клава, возвращаясь к столу. – Только объяснить по-другому не могли. Вера же не только принимала роды. Она… обряды всякие делала. Старинные.
– Какие обряды?
– Ну, защитные там. От сглаза, от порчи. Травки разные собирала, заговоры читала. В войну это помогало – много детей спасла тогда. А потом…
– А потом что?
Клава долго молчала, явно взвешивая, стоит ли продолжать.
– А потом она стала странная. Говорила, что слышит голоса детей, которые зовут её. Что ей во снах являются младенцы и просят забрать их с собой. И после каждых родов… после каждых родов она пела.
– Пела?
– Колыбельную такую. На старинном языке, непонятном. Говорила, что это песня для успокоения детей.
Анна вспомнила записи из бабушкиного дневника – там тоже упоминались колыбельные.
– А вы эту песню слышали?
– Слышала, – кивнула Клава. – Красивая была, мелодичная. Только… только после неё дети и умирали. Сначала никто связи не видел, а потом заметили – кого Вера убаюкивала своей песней, тот долго не жил.
Анна почувствовала, как холодок пробежал по спине. Профессиональный скептицизм боролся с инстинктивным страхом.
– Клавдия Ивановна, а может быть, это совпадение? Вера видела, что ребенок слабый, болезненный, вот и пела ему как последнее утешение?
– Может быть, – неуверенно согласилась Клава. – Только не всегда дети слабые были. Вот у Марии Петровой сын родился – здоровущий, пять килограммов. Вера его принимала, потом три дня подряд приходила, песни пела. Говорила, что ребенок беспокойный, успокоить надо. А на четвертый день мальчик умер. Просто не проснулся.
– И что было потом? Люди перестали к ней обращаться?
– Кто как. Старики доверяли – привычка. А молодые матери стали ездить в районную больницу, хоть и далеко. К шестьдесят седьмому году совсем мало родов у Веры стало.
– А она сама как к этому относилась?
Клава задумалась.
– Знаете, я думаю, она искренне верила, что помогает. Говорила всегда, что забирает детей от мучений, что на том свете им лучше будет. Что есть особые дети – навьи, которые не должны жить в нашем мире.
– Навьи дети?
– Ну да, это старое поверье. Говорили, что некоторые души рождаются не для жизни, а чтобы быстро вернуться туда, откуда пришли. И повитуха должна им в этом помочь.
Анна записывала каждое слово, чувствуя, как складывается картина. Не медицинская статистика, а человеческая трагедия, приправленная суевериями и отчаянием.
– Клавдия Ивановна, а у вас самой дети в те годы рождались?
Лицо Клавы потемнело.
– У меня сын родился в шестьдесят четвертом. Тоже Вера принимала – к врачу не успели, рано начались схватки.
– И?..
– И я её песни слушать не дала. Как только она рот открыла, я как закричу: «Молчать!» Напугала её, наверное. А сына в тот же день в район увезли, к врачам. Выжил, слава Богу. Сейчас в Москве живет, внуков растит.
В её голосе звучала гордость, смешанная с застарелым страхом.
– Вы считаете, это помогло?
– Не знаю, – честно ответила Клава. – Может, просто повезло. А может, и правда помогло. Кто теперь разберет?
Максим проснулся в коляске и тихонько заплакал. Анна машинально качнула её, не прерывая разговор.
– А потом что было с Верой? В семидесятые годы?
– А потом она совсем перестала принимать роды. Говорила, что голоса затихли, дети больше её не зовут. Стала обычной старушкой – огород, хозяйство, внучку растила.
– Меня, – уточнила Анна.
– Вас. И, надо сказать, хорошо растила. Строгая была, но справедливая. И никаких песен при вас не пела – это я точно помню.
Анна выключила диктофон и закрыла блокнот. Информации было достаточно для первичного анализа.