Амели Чжао – Песнь серебра, пламя, подобное ночи (страница 58)
– Тебе следует знать, что практика с помощью музыки встречается не на каждом шагу.
– Знаю. Тай сказал мне.
– Он сказал тебе что-нибудь еще?
Девушка не могла отвести глаз от его пристального взгляда.
– Он спросил, была ли моя мать членом клана. Я ответила, что не знаю.
– Искусство музыкальной практики было утрачено. Я встречал упоминания о ней в текстах, которые изучал, однако их было не много. Императорский двор умел тщательно скрывать информацию. – При следующих словах презрительное выражение на лице Цзэня смягчилось. – Большинство утраченных искусств практики произошли от кланов. Многие канули в небытие в разных уголках Срединного царства, поскольку кланы начали скрывать свои родословные, дабы избежать репрессий двора.
Пока Цзэнь говорил, Лань пристально смотрела на него, но мысленно она была далеко, перелистывала одни и те же воспоминания, как страницы книги. Ее мать, падающий снег, убивающая музыка, брызги крови.
– Кланы пользуются… пользовались… высоким уважением, – продолжил Цзэнь. – Уникальное для каждого клана искусство передавалось только по наследству. Вот почему во время Последнего царства представителей кланов либо убивали, либо доставляли на службу к Императорскому двору.
«Я знаю, – сказал ей Тай прямо перед тем, как она ушла. – Теперь я знаю».
Конечно же… он узнал этот вид практики, потому что сам принадлежал к клану. Потому что воспитывался при Императорском дворе.
Не это ли он собирался ей сказать?
– Моя мать. – Слова сами собой сорвались с губ. – Она служила при Императорском дворе.
Внезапно на девушку накатило воспоминание: то, которое она раньше не понимала и отложила в сторону только потому, что еще не была готова решить эту головоломку. Когда она переписывала произведения знаменитого поэта Сю Фу, сидя в кабинете, вошла ее мать, облаченная в красивое, указывающее на наличие власти одеяние Императорского двора. Кисточка из конского хвоста выпала из рук, когда Лань вскочила и подбежала к матери, чтобы обнять ее.
– Когда вырасту, тоже буду служить Императорскому двору, как ты, мама, – радостно сказала она.
Улыбка ее матери погасла. Она убрала руки Лань со своей талии и наклонилась, обводя быстрым взглядом пустой кабинет.
– Нет, ЛяньЭр, такого не будет, – тихо сказал Сун Мэй. – Повзрослев, ты будешь служить людям.
– Лань, – позвал Цзэнь, вернув ее в настоящее. Он все еще наблюдал за ней. Вода бисеринками стекала по его черным волосам, длинным ресницам, жилистой груди. Взглядом он спрашивал ее: «Теперь ты понимаешь?»
Она крепко зажмурилась. Все это время ответ лежал прямо у нее перед носом.
Мама была частью клана… того, что, по мнению Лань, являлся антагонистом во всех книгах по истории, которые она читала, во всех легендах, которые слышала от горожан и деревенских жителей. Во всех историях облаченный в позолоченные доспехи Император-Дракон Янь Лун с сияющим над его головой солнцем выставлялся героем, уничтожающим восставшие кланы и объединяющим землю, дабы принести людям мир и процветание.
Но процветание было даровано не всем. Чтобы создать иллюзию гармонии, он пожертвовал свободой и волей меньшинства, сделал их марионетками при собственном дворе.
– Лань, – повторил Цзэнь, и она почувствовала, как его пальцы, твердые, но нежные, обхватили ее руку. В местах соприкосновения зарождался жар. – Лань, посмотри на меня.
Она подчинилась, и понимание в его глазах было похоже на возвращение домой. Тоска и печаль по той части ее истории, той личности, которую она никогда не знала, охватили Лань. Воздух между ней и Цзэнем сгустился. Кровь шумела в ушах Лань, а сердце бешено колотилось в груди.
Не разрывая зрительного контакта, он полез в свой черный шелковый мешочек. Когда Цзэнь разжал ладонь, девушка почти перестала дышать.
Он держал кисточку с нанизанными черными и красными бусинами, которые заканчивались серебряным амулетом с выгравированным на нем изображением черного пламени. От амулета тянулся красный шнур, предназначенный для того, чтобы повязать его на шее как ожерелье.
– Это одна из немногих реликвий, оставшихся с моей родины, – сказал Цзэнь, – наряду с Ночным Огнем и Тем, Что Рассекает Звезды. Вообще-то это серьги, но вторая была утеряна, поэтому я смастерил из этой ожерелье. В моем клане при рождении принято получать комплект серебряных сережек, которые после мы должны кому-то отдать.
– Что ж, – губы Лань изогнулись, и она придала голосу дразнящий тон, намереваясь разрушить внезапно образовавшееся напряжение. – Раз у тебя осталась только одна, выбирай тщательно.
Глаза Цзэня блеснули. Он нежно взял Лань за руку и, повернув ее ладонью вверх, осторожно накрыл своей. Когда твердыми пальцами он прижал амулет к ее коже, тот оказался прохладным.
– Я хочу, чтобы он был у тебя, – сказал Цзэнь, – Так ты будешь помнить, что не одинока. Ты так много потеряла, но я… Я рад, что нашел тебя.
Ее сердце неровно билось. Лань посмотрела в лицо Цзэня. На нем отражались уязвимость и искренность, которых она не замечала раньше. Возможно, все испытания и невзгоды, через которые она прошла, чтобы попасть сюда, того стоили.
Лань опустила глаза. Каким-то образом красный шнурок ожерелья запутался между их пальцами, обмотав сцепленные руки так, что, казалось, связывал их вместе. Она подумала о том, как Ин рассказала ей о красных нитях судьбы. О том, что каждый хин рождался с невидимой красной нитью, что связывала его с его судьбой.
– И это все? – спросила она. – Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя менее одинокой?
Цзэнь колебался. По его лицу она видела, как эмоции сражаются со стеной, которую он вокруг себя воздвиг. В следующий миг, без какого-либо предупреждения, все слои защиты и отстраненности в его глазах растаяли. В этот момент он произнес слова, олицетворяющие его полную капитуляцию.
– Я надеюсь, что куда бы ты ни отправилась, я буду с тобой. В этом мире и в следующем. Я надеюсь, что ты выберешь меня. – Помолчав, он добавил уже мягче: – То есть если ты, конечно, этого хочешь.
Чайный домик научил Лань опасаться мужских привязанностей. Она слышала достаточно грустных историй от старших певичек и прочитала множество отрывков из романов, чтобы понять, что это всего лишь иллюзия. Жирные, цепкие руки, плотоядные взгляды и обмен девушек на монеты – вот и все, из чего состоял ее мир. Она всегда боялась, что ее выберут… ведь у нее самой выбора не было.
Лань подумала о том, что с Цзэнем всегда чувствовала себя в безопасности, он всегда был с ней нежен. Одно его присутствие могло осветить ее мир и ускорить биение ее сердца. Ее притягивало к нему, как луну притягивало к солнцу. Его прикосновение проникло сквозь слои несовершенства и трагедии, которыми наградила ее жизнь, и наполняло Лань надеждой.
Она доверяла Цзэню.
Все ужасные истории и нежелательные воспоминания отошли в сторону, уступив место внутреннему инстинкту, направляющему ее.
Девушка подняла его руку с ожерельем.
– Поможешь мне его надеть? – попросила она.
Неверие, за которым последовали облегчение и радость, окрасили лицо Цзэня. Он наклонился к Лань. Она услышала его прерывистое дыхание, когда откинула волосы, чтобы обнажить шею. Закрыв глаза, она замерла и попыталась не думать о плотоядных прикосновениях посетителей чайного домика.
Девушка почувствовала, как шнурок скользнул по ее горлу, пока холодный амулет не замер на ее груди. Когда Цзэнь кончиком пальца коснулся ее кожи, Лань вздрогнула, но тошноты, которой она так боялась, не последовало. Вместо этого она почувствовала что-то новое. Тепло расцвело внизу ее живота, а в крови запылало желание.
Когда она осмелилась открыть глаза, то обнаружила лицо Цзэня всего в нескольких дюймах от своего. Его зрачки расширились. От него пахло горным ветром, дождем и дымом, и этот аромат пробуждал в ней желание быть с ним рядом.
Ей казалось вполне естественным наклонить голову и прижаться губами к его губам.
Даже тусклое освещение не могло скрыть удивления, мелькнувшего на его лице. Это чувство уступило место чему-то темному и пьянящему, воспламенившему Лань в тот момент, когда он привлек ее к себе. Медленно, мягко и неуверенно, он едва касался пальцами ее талии, словно боялся, что она сломается. Лань осознала, что Цзэнь боялся своим поцелуем пробудить воспоминания о том, что певицам приходилось терпеть от элантийцев.
Лань провела рукой по шелковистому водопаду его влажных волос. Его вкус – острый дым и беззвездные ночи, тихая печаль и нежная надежда – смыл воспоминания о циклах, проведенных в чайном домике. Сегодня вечером она была всего лишь девушкой, к которой впервые в жизни прикоснулся парень.
Цзэнь мягко отстранился. Его губы были нежными, когда он поцеловал ее лоб, а затем обе щеки. Обхватив рукой ее затылок, Цзэнь притянул Лань к себе. Он сделал только это – просто обнимал ее, обвив руками спину. В тишине, нарушаемой только шепотом дождя снаружи, их сердца бились в унисон.
Именно в этот момент она осознала, что Цзэнь понимает ее лучше, чем кто-либо другой. Теперь она знала, что больше всего на свете жаждала быть понятой так, как никто не понимал ее за последние двенадцать циклов. Ни добрые тетушки в деревнях, по которым она бродила, ни певички в чайном домике, ни старик Вэй, ни даже Ин… Пусть она отдала им частички себя и своего прошлого, но, как оказалось, она скрывала слишком многое, даже то, о чем сама в то время не подозревала.