Амели Чжао – Песнь серебра, пламя, подобное ночи (страница 49)
Музыка достигла апогея, скользнула и задрожала. Вдалеке раздался подобный раскату грома рокот. Звезды начали извиваться. С постепенно проявляющимися чертами они поворачивались к девушке, смотря на нее глазами, мерцающими в темноте.
Серебряные. Лазурные. Черные. Алые.
Дракон. Тигр. Черепаха. Феникс.
Лань плыла в иллюзорной ночи, которую сама и создала. Песня ее окарины трансформировалась в сияющие созвездия, которые вплетались в вернувшихся к жизни существ, о которых раньше упоминали только в легендах и мифах.
Девушка подняла голову и посмотрела в глаза Четырех Богов-Демонов.
Только шок удержал ее на ногах. Лань понятия не имела, сколько времени прошло, прежде чем она отвела взгляд.
Как и она, остальная часть комнаты находилась под действием чар. Свет факелов, казалось, потускнел, и над ним расположились четыре сектора ночного неба, со своим набором звезд каждый.
Лицо Цзэня было запрокинуто вверх, и именно его выражение вывело Лань из ступора. Он наблюдал за иллюзией со смесью надежды и страха, настолько пылкого, что она могла видеть, как он горит в его глазах.
Внезапно Лань осознала, что и Эрасциус смотрит на созвездия, которые отражались в его холодных голубых глазах. Однако вместо надежды и страха на его лице читалась жадность.
Он протянул руки, и металлические браслеты на его предплечьях начали растекаться, поднимаясь по спирали вверх. В мгновение ока они сформировали из себя четыре сектора – идеальную отлитую в металле копию ночного неба и Богов-Демонов, которые вышли из окарины Лань. После этого металлические листы сжались и вернулись на свои места на руках Эрасциуса.
Маг крал секреты ее окарины. Шок Лань сменился гневом. Когда она согнула пальцы, ее разум сосредоточился на одной ясной мысли: «Мои. Они мои. И тебе их не заполучить».
Энергии, изливающиеся из ее ядра, перевернулись.
Песня изменилась.
Ноты срывались с окарины, отрывистые, неуверенные, ломаные. На поверхность снова всплыло воспоминание.
Следующие аккорды прозвучали быстрее, легче. Когда Лань приступила к связке из последнего воспоминания о своей матери, она почувствовала, будто призрак Сун Мэй вернулся, чтобы самой сыграть на окарине.
Ци зашевелилась внутри девушки, прорываясь сквозь давящие сырость, темноту и смерть вокруг нее. Каким-то образом ее энергия откликнулась на звуки музыки, обвиваясь вокруг нот и вытекая из самых глубоких уголков ее существа.
Без предупреждения песня хлынула волной.
Эрасциус закричал, когда ци с прерывистым лязгом ударилась о его металлическую броню. Он успел вскинуть руки над головой как раз вовремя. Металлическая магия заструилась из его браслетов, блокируя атаку. Когда маг снова поднял глаза, его лицо было перекошено от ярости… и чего-то еще, чего-то неописуемого. Как будто он столкнулся с призраками своего прошлого.
Подобно неудержимому приливу, песня вырвалась из Лань, сбивая поднятые Ангелами мечи, оставляя вмятины на их броне и рассекая кожу на их лицах. Они отшатнулись, бросились к дверям… и на несколько блаженных мгновений Лань почувствовала, что контролирует ситуацию. Она могла победить.
– Остановись, или он умрет. – Голос Эрасциуса прорвался сквозь вихрь изливающихся из нее ци и магии. Последние несколько нот песни затихли, когда девушка повернулась к магу, теперь уже стоящему рядом с Цзэнем. Иглы исчезли, их заменило единственное заточенное лезвие, направленное прямо в грудь практика.
– Положи инструмент, – приказал Эрасциус.
Ци внутри Лань достигла пика и барабанила у нее в висках. Когда она оторвала окарину от губ, пространство, где только что звучала ее песня, заполнила тишина.
В следующее мгновение Лань, снова поднеся окарину ко рту, подула.
В порыве песни ци вырвалась из ее тела и угодила в Ангелов, что стояли у двери. Эрасциус хрюкнул, врезавшись в стену в противоположном конце помещения.
Лань охватил прилив триумфа. Сжимая окарину, она посмотрела на Цзэня… и ее мир перевернулся.
Практик согнулся пополам на своем стуле, натянув путы. Из его груди торчало длинное серебряное лезвие, бледная кожа рук была покрыта кровью.
Лань, спотыкаясь, бросилась к нему. Парой аккордов ее музыка разорвала наручники, и парень завалился вперед, но Лань поймала его, осторожно, чтобы не коснуться лезвия.
– Цзэнь, Цзэнь, – прошептала она.
Он закашлялся, и алая кровь потекла по его подбородку. Практик покачнулся в ее объятиях и повалился на землю. Содрогнувшись в последний раз, он замер.
На другом конце камеры Эрасциус, поднявшись на ноги, поспешил вытащить из ножен свой меч. Звук трения металла о кожу повторился, когда оставшиеся Ангелы тоже обнажили свое оружие.
– Ты маленькая… – Зимний маг прошипел слово, которое, как Лань знала, было самым унизительным из оскорблений на его языке. Он шагнул к ней, подняв оружие. – Теперь, когда я собственными глазами видел карты, ведущие к Богам-Демонам, ты мне больше не нужна. Пришло время встретить судьбу, которая ожидала тебя еще двенадцать циклов назад.
Его меч описал дугу, обещающую смерть, но так и не коснулся Лань.
Взрыв ци рванулся вверх, выбив оружие из рук Эрасциуса и снова отбросив мага и его стражников назад. Колени Лань подогнулись, и она рухнула на пол… оказавшись лицом к лицу с Цзэнем.
Он, упершись одной рукой в пол, а другой схватившись за грудь, с трудом встал на четвереньки. Кровь, струящаяся из его раны, потемнела и теперь поднималась вверх, как дым.
– Лань, – выдавил он. Девушка едва узнала его голос. Волосы, мокрые от пота и крови, прилипли к лицу Цзэня. – Лань, беги.
– Что? Нет. – Она потянулась к нему, но он отпрянул. – Цзэнь, что ты…
– Беги, – прорычал он. Все больше черного дыма вырывалось из его груди, отчего энергия вокруг них пульсировала. – Что бы ни случилось дальше… Я не могу… не смогу контролировать…
– О чем ты говоришь? – воскликнула она. Ци вокруг Цзэня стало таким густым и пропитанным зловонием чего-то ужасного, что Лань чуть не стошнило. Сжимая свою окарину, она потянулась к практику и вцепилась пальцами в ткань его халата. – Посмотри на меня, Цзэнь.
Когда он наклонил голову, завеса черных волос раздвинулась, открывая его лицо. Лань отшатнулась, таким диким было выражение его лица: скривившиеся губы, демонстрирующие оскал. Глаза… Однажды она видела эти глаза в Хаак Гуне, черные, от радужной оболочки к склере, только с намеком на белое.
– Потому что, – сумел выдохнуть Цзэнь, когда чернота заполнила его глаза, – внутри меня был заключен демон, и Эрасциус только что его освободил.
22
Человек, который во всем придерживается середины, стоит на пути долга и никогда не должен с него сходить.
Под бесконечным голубым небом раскинулись плоскогорья, среди которых потерялся мальчик. Он стоял по колено в снегу, оглядывая сверкающий белизной пейзаж, нетронутый, если не считать обнаженных серебристых берез, походивших на скелеты. Время года сменилось, а с ним исчез и целый клан, целая родословная была стерта со страниц истории.
Снег толстым слоем лежал на лугах, которые он когда-то называл домом, похоронив то, что осталось от его семьи. Всего цикл назад здесь стояли юрты с развевающимися черными знаменами, на которых изображалось пылающее красное пламя, пышная зелень лугов была усыпана стадами похожих на облака овец, а вереницы верблюдов отбрасывали длинные тени, когда торговцы направлялись к Нефритовой тропе и возвращались с нее. Он почти мог видеть мелькающие фигуры, слышать призрачные крики детей, танцующих в бесконечных зарослях ковыля.
Они были последними из своего клана. После падения Ночного убийцы оставшиеся представители кланов либо присягнули на верность Императорскому двору, либо были массово казнены. И все же оставались и те, что ушли в подполье, спасаясь от преследования имперской армии. Отец мальчика возглавлял одну из таких фракций – последнюю из их рода. Они скрывались в глубоких неумолимых степях в попытке исчезнуть из поля зрения Императорского двора.
Но этого было недостаточно.
Императорская армия поступила умно, атаковав в разгар лета. Зима в степях была слишком холодной даже для северных хинских народов. Так что теперь мальчик, дрожа, ковылял вперед в хлопчатобумажной одежде, слишком тонкой для далекого севера, и в сапогах из овчины на полразмера меньше.
Пошел снег. Раньше он любил снегопады. Рожденный в разгар зимы, на пороге нового цикла, каждый свой день рождения он проводил, наблюдая за тем, как падают снежинки, похожие на гусиные перья.
Теперь он думал только о пронзенном золотым мечом отце, о теле матери, которым воспользовались императорские солдаты, о двоюродных братьях, тетях и дядях, которые лежали в тлеющей куче. Пламя лизало их тела, пока они не исчезли в столбе густого, удушливого дыма.
По какой-то причине воздух изменился, когда он приблизился к месту их рождения и смерти. Что-то обвивало его грудь, мешало дышать, будто камень, давящий на сердце. Чем ближе мальчик подходил, тем сильнее становилось это чувство, пока не стало казаться, что он может задохнуться от горя и ярости.
Затем он увидел верх юрты, торчащий, как могильный камень. Черное шелковое знамя с изображением огня было наполовину занесено снегом. Символ лидера клана.