Амари Санд – Крепостная для графа Шереметева (страница 6)

Кое-как, придерживаясь за лавку, чтобы не упасть, я поднялась и поплелась к черному входу. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в избитом теле. Хотелось рухнуть на землю и умереть, но я упрямо продолжала ползти вперед.

— Танюша, больно? — подскочила ко мне Фекла, едва переступила порог людской. Она сунула мне в руки мокрую тряпку и шепнула, чтобы никто не слышал: — Приложи, пока Прасковья не видит. Ох, и лютует она сегодня…

Рабочий день после порки превратился в сплошную пытку. Экономка будто нарочно отправляла меня на самую грязную работу, заставляла тягать тяжести и выгребать золу.

Меня не покидало горькое ощущение от упрека Дмитрия, что я сама хватаюсь за тяжелую работу.

Ага, как же! Мне же велено восстанавливать здоровье. Порка как раз этому способствует. После такой экзекуции не то, что двигаться, лежать больно.

Еще одна неделя пролетела в изнурительном труде. Подъемы в пять утра уже не пугали. Рук я обычно не чувствовала к вечеру, натягавшись ведер с водой. От молочной сыворотки и соли, которой чистили подсвечники, подушечки пальцев превратились в сплошные мозоли. Спина и ноги ныли от бесконечной беготни по лестницам. И отдельной песней была однообразная еда, от которой желудок сжимался в тугой комок.

Меня поражали кулинарные шедевры девятнадцатого века. При том, что господам подавались вполне съедобные и даже изысканные блюда, слуг ежедневно кормили щами, в которых плавали одинокие листья капусты и подозрительные куски сала. К тарелке щей прилагался черствый хлеб, а на ужин обычно подавали кашу и чай. По четвергам в доме готовили рыбу, а в выходной всем раздавали по куску сладкого пирога.

Первые дни я устраивала молчаливую забастовку, не желая хлебать непонятную бурду. Но через три дня тяжелой работы сдалась, проклиная все на свете, потому что голодная я бы рухнула посреди коридора без сил. Теперь же молча поглощала выделенный паек, глотала горячие ложки каши, стараясь не думать, как и в каких условиях это было приготовлено.

— Таня, ты чего это? — Фекла уставилась на меня, когда я за вечерним чаем машинально придвинула к себе обрывок газеты, неизвестно откуда взявшийся на столе.

Проклятье! Неграмотная горничная не могла с таким интересом рассматривать заголовки.

— Картинки смотрю, и на буквы чудные. Они букашек напоминают, не находишь? — соврала на ходу.

Но Фекла, видимо, не первый день за мной наблюдала и подмечала вещи, на которые я совершенно не обращала внимания.

— А кто вчера пересчитал стопку простыней быстрее, чем Прасковья? И Глашку ты поправила, когда она исковеркала название французского десерта, — указала девушка на явные огрехи, вынуждая меня замереть с недонесенной до рта ложкой. — Ты будто заново родилась. Говоришь иначе, ходишь, расправив плечи, и смотришь на нас так, будто все знаешь.

Я заставила себя сунуть ложку в рот и прожевать содержимое, прежде чем проглотить. Затем посмотрела на подругу, которая невольно поежилась, и перевела взгляд на Глашку.

С Феклой-то ладно, не выдаст. А эта кривозубая змеюка следила за каждым моим шагом и, вероятно, точно также подмечала странности. Гадина метила на мое место и явно искала повод, чтобы еще сильнее меня очернить. Недаром постоянно крутилась возле моего сундука и принюхивалась к вещам.

Знала бы она, что в молитвеннике спрятан документ, способный вынести приговор десяткам дворянских семей. Нет, надо срочно перепрятать записи. Вот только куда?

Накал подозрений нашел выход в бельевой, где Прасковья билась над амбарной книгой, что-то яростно вычеркивая и бормоча под нос проклятия.

— Опять не сходится, — простонала она с глухим отчаянием. — Свечи эти проклятые… И щелок… Барин проверит расходы, прикажет высечь и в деревню сошлет за растрату.

Я подошла ближе, делая вид, что проверяю, хорошо ли сложены наволочки, и бросила взгляд на кривую колонку цифр. Ошибка лежала на поверхности. Экономка дважды прибавила расход на закупку мыла и забыла вычесть остаток.

— Прасковья Ивановна, позвольте? — я скромно указала пальцем на просчет. — Вот здесь у вас лишнее. Если тут перенести десяток, то все сойдется копейка в копейку.

— Ты что же, грамотная? — у экономки вытянулось лицо от удивления. — И считать умеешь?

— Матушка покойная научила, — соврала, не моргнув глазом.

Прасковья долго молчала, переводя взгляд с меня на книгу и обратно. В ее глазах боролись подозрительность и отчаянная надежда.

— Вот что, — наконец произнесла она, захлопывая книгу. — Будешь помогать мне со счетами. Но так, чтобы ни одна душа не прознала! А за это… За это я тебя на тяжелые работы ставить не буду. В зимний сад отправлю, будешь там за оранжереей присматривать. Барин любит, чтобы порядок везде был, а Наташка там все горшки уже побила.

— Договорились! — я просияла, радуясь тому, что нашла способ облегчить собственную жизнь.

Зимний сад после ведер с водой и печей показался мне раем. Под стеклянными сводами, наполненными влажным ароматом экзотических цветов, дышалось легче. А ухаживать за растениями совсем не сложно.

У меня дома осталась куча цветов на подоконнике. Наверное, они погибли, когда меня не стало.

Мысли о доме вернули меня в далекое прошлое. События, закрутившие мою жизнь в крутой водоворот, не давали свободной минутки, чтобы подумать о чем-то, кроме выживания.

А теперь мне вспомнилась мама. Как они с отцом восприняли мою гибель? Наверняка это стало для них страшным ударом. Вряд ли они могли предположить, что их дочь окажется в прошлом и станет крепостной служанкой.

Глава 8

Работа в оранжерее помогла немного прийти в себя и восстановить силы. Только раны после порки затягивались плохо. Их бы чем-нибудь обработать, да только не было под рукой никаких средств.

— Что за блажь? Само заживет, — «приободрила» экономка, когда я заикнулась о каком-нибудь лечебном средстве.

Это только в книжках попаданки сразу вспоминали бабушкины рецепты и начинали варить мыло, делать косметику на коленке и восстанавливать хозяйство.

Ну, знаю я, допустим, что в состав заживляющей мази входил декспантенол. Как мне это помогло?

Да даже обычную ромашку или подорожник надо было где-то собрать, а после отвар сделать.

В оранжерее я чудом обнаружила кустик подорожника, когда выпалывала сорняки. Его листочки размяла в ладонях до появления сока и приложила к пояснице, изворачиваясь и шипя от боли.

Вечером просила Феклушу промыть раны и наложить на них зеленую кашицу. Спать приходилось на животе, потому что спина нещадно горела.

Прасковья Ивановна регулярно вызывала меня к себе, требуя помощи со счетами. Только они меня и спасали от неподъемного труда и печной копоти. Экономка в такие минуты смотрела на меня со смесью страха и благоговения, шептала молитвы и втайне осеняла крестом.

О матери-то соврала, а Прасковья сделала вид, что поверила. Выросла же я у всех на виду и прежде не демонстрировала таких способностей. Но плевать я уже хотела, кем они меня считали, лишь бы не заставляли тягать ведра и выгребать золу.

Несколько дней покоя уверили меня, что жизнь потихоньку налаживается. Ровно до тех пор, пока дом не забурлил кипучей деятельностью, готовясь к большому приему. В парадных залах спешно наводили чистоту, натирали паркет до зеркального блеска, протирали стекла и медные ручки, начищали дубовые панели и выметали пыль.

Золотая лепнина засияла в блеске тысяч свечей, дом озарился светом, начали прибывать гости в нарядных шелковых платьях и военных мундирах. Дворец наполнился шумом голосов, музыкой и ароматами французских духов.

Однако стоило из парадных залов шагнуть в служебный коридор и попасть в людскую, как в глаза бросался резкий контраст между двумя мирами. На кухне царил хаос: в котлах и на печках все шкворчало и дымилось, суетливо бегали поварята, зычно покрикивали кухарки. Коридоры пропахли щелоком, горелым салом и людским потом. Изможденные слуги носились, как угорелые, опасаясь попасть под горячую руку дворецкого.

Прежде чем отправить нас прислуживать господам, Прасковья тщательно проверила наш внешний вид. Серое выглаженное платье, накрахмаленный фартук и белый чепчик, чистые руки — все должно быть одинаковым и безликим. Главное наставление — угождать гостям, не смотреть им в глаза и спину гнуть почаще.

Одинаковая униформа и опущенные взгляды делали нас предметами мебели. Я поразилась тому, что меня почти не замечали. Мужчины, не стесняясь, обсуждали любовниц и политику, делились слухами и секретами. Поначалу такое отношение показалось унизительным, но затем я поняла, что в этой незаметности есть свои преимущества. Например, я могла узнать о планах заговорщиков, не прячась у слухового окошка, а спокойно разливая чай по чашкам.

— Татьяна, быстро неси вино в малую гостиную! — перехватил меня Архип на выходе из бального зала и подтолкнул к проходу на второй этаж. — Господа удалились для важной беседы. И смотри там, не разбей ничего.

Я взяла тяжелый серебряный поднос и тихонько зашла в комнату. Руки дрожали от волнения, потому что здесь собрался цвет петербургского общества. Мне приходилось внимательно следить, если у гостей пустели бокалы и подливать им вино из пузатых бутылок, или морс, подавать закуски.

Центром внимания сегодняшнего вечера стала Анна Бенкендорф, красивая и безупречная аристократка с вымораживающим взглядом стервы. Она улыбалась Дмитрию, а он весь вечер уделял внимание только ей.