Аманда Уильямс – Профиль незнакомца (страница 22)

Глава 15

Дом в Мидтауне рядом с Десятой авеню не был похож на приют для избиваемых женщин. За эти годы я проезжала или проходила мимо него миллион раз. Он был в десяти минутах от моего лофта в отеле «Джорджиэн», но ничто не отличало его от других старых викторианских домов, разбросанных по окрестностям Атланты.

Я собрала вещи для поездки в Денвер, а остаток утра провела в поисках Уильяма Лабрека. Проехала мимо дома в Кэндлер-парке, в котором он когда-то жил со своей русской женой Дарьей. Сосед сказал, что дом пустует уже пару дней, что Дарья и мальчик ушли, как только узнали, что Лабрека отпустили под залог. Она знала, что он вернется за ней, сказал сосед, он всегда возвращался.

Я разыскала его родителей и быстро обнаружила, откуда у парня по имени Билли столько злобы и гнева. Нет, я, конечно, не рассчитывала, что они помогут мне упечь их сынка за решетку, но не была готова к тому, что они будут настолько мерзкими. Они поделились некоторыми мыслями о своей невестке, и когда я мысленно перебрала их ругательства, чаще всего всплывали слова «шлюха» и «потаскуха» – очевидно, их самые любимые. Мне подумалось, что, вероятно, именно так Лабрек называл Дарью, когда избивал ее. Кстати, со своей женой он познакомился в Германии, когда лежал в госпитале на американской военной базе в последний год своей службы. Герой, так называли его родители. Это да. Он нашел Дарью в интернете, на одном из сайтов киберневест. Она поехала на встречу в Германию; они влюбились и семь лет назад вместе приехали в Соединенные Штаты.

Я узнала несколько вещей, о которых умолчали его родители. За последние полтора года полиция трижды выезжала на вызовы по причине домашнего насилия в доме Лабрека. Однажды они арестовали Дарью, хотя та была вся в крови и в синяках: Лабрек встретил их у дверей и заявил, что она во вспышке ревности затеяла драку, он же просто защищался. Пол не гарантирует, что копы будут на вашей стороне. Служба опеки однажды направила в больницу социального работника – после того, как врач сообщил о подозрительных кровоподтеках и переломах у мальчика. В конце концов Дарья добилась запретительного судебного ордера, который, однако, никоим образом ее не защитил.

В досье Лабрека содержалось не так много всего, что указало бы мне верное направление. Его родители ничего мне не дали. У него не было друзей, но я полагала, что его жена знает, где он прячется, поэтому начала обзванивать женские приюты по всей Атланте и оставлять там сообщения. Разумеется, никто из них не предоставил никакой информации. Женские приюты делают все, что в их силах, чтобы защитить анонимность своих подопечных. Но когда зазвонил мой сотовый и номер на экране высветился как служебный, чутье подсказало мне, что это Дарья.

Я зашагала по пустой подъездной дорожке к просторному белому викторианскому дому с кружевными ставнями персикового цвета. Железные ворота с электроприводом были закрыты и заперты, отчего я предположила, что машины для персонала и жильцов припаркованы за домом, вне поля зрения. Я разглядела участки забора, окружающего задний двор и красиво окрашенного в тон дому. Камера видеонаблюдения, едва заметная в правом верхнем углу огромного парадного крыльца, наблюдала за мной. Крошечный огонек под объективом камеры мигал зеленым. Движение на Мидтаун-стрит, одной из оживленных односторонних городских дорог, в это время дня было довольно слабым. Но в час пик все полосы будут забиты, и машины будут ползти бампер к бамперу.

– Я – Кей Стрит, – сказала я женщине, стоявшей за ширмой. – Дарья звонила мне.

– Привет, – сказала она. Мне хватило всего одного слова, чтобы услышать в ее голосе луизианский акцент. Она открыла мне дверь. – Я – Адель. Работаю в НКПДН.

– Что такое НКПДН? – спросила я, когда она провела меня внутрь. Ей было около тридцати, долговязая, с непокорными волосами и яркими сине-зелеными глазами. По обнаженной руке вилась искусная татуировка в виде витражного стекла. На заднем плане я слышала женские голоса, крики детей, включенный телевизор.

– Национальная коалиция против домашнего насилия, – ответила Адель. – Здесь я одна из сменных социальных работников. Еще один кирпичик в стене, – добавила она, улыбаясь. Она провела меня по фойе мимо спальни, которая была превращена в кабинет. Я увидела два стола. Женщина в наушниках, сидевшая за одним из них, разговаривала по телефону.

– У нас там круглосуточная служба экстренной помощи, – объяснила Адель. – Мы все дежурим по очереди. Случается всякое.

Я посмотрела внимательнее и заметила три монитора камер видеонаблюдения с видом на переднее крыльцо, заднее крыльцо и подъездную дорожку.

Мы свернули за угол и вошли в главную гостиную. Несколько детей играли на полу, а шеренга женщин на диване приклеилась глазами к шоу Джерри Спрингера. Мебель была бэушная, от Армии Спасения, разномастная, давно устаревшая. Этот микс дополняла пара складных карточных столиков.

– Пожертвований хватает в обрез. Тут не до красоты, – сказала Адель. Мы прошли мимо нескольких спален с рядами односпальных кроватей и детских кроваток и через кухню, где две женщины играли в карты. Адель указала на дверь. – Дарья на заднем крыльце.

Возможно, до того как Лабрек принялся обрабатывать ее кулаками, она была хорошенькой, но сейчас трудно было сказать наверняка. Дарья курила сигарету. Побои превратили ее лицо в бесформенную маску, отчего губы не смыкались полностью вокруг сигаретного фильтра. Когда она затянулась, послышался слабый всасывающий звук. Мой желудок сделал сальто.

Я села рядом с ней на качели на крыльце. Темноволосый мальчик лет семи упорно трудился над игрушечной машинкой, разбирал и собирал ее, сидя за зелено-красным детским столиком.

– Спасибо, что перезвонили мне.

– Я хочу, чтобы вы нашли его. – Даже несмотря на распухший рот, я уловила ее русский акцент. Ее синяки были ужасны, на них было невозможно смотреть без содрогания. Вместо этого я посмотрела ей в глаза. Не хотела доставлять ей новый дискомфорт. – Кажется, я знаю, где его искать. Рядом с Лоренсвиллем в округе Гвиннетт есть озеро. Там загородный дом. Он частный и принадлежит его другу, который богат и часто путешествует. Билли иногда остается там. Он любит удить рыбу.

Я встала, собираясь уйти, и тогда мальчик впервые поднял голову.

– Ты не дашь моему папе найти нас?

Его испуганные темные глаза вызвали во мне боль.

– Ты этого хочешь? – осторожно спросила я.

Его внимание быстро вернулось к игрушечной машинке. Я решила, что он слишком робок и не ответит. Возможно, не привык, чтобы его спрашивали, чего он хочет. Но я ошиблась.

– Да, – просто ответил он.

– Тогда не волнуйся, малыш. Ты и твоя мама здесь в безопасности, хорошо?

Я подождала, но, похоже, ему было больше нечего сказать. Дарья провела рукой по его волосам, затем наклонилась и поцеловала его в макушку. Я ушла с ощущением, будто во мне просверлили дыру.

Время было сразу после обеда. Я вырулила на грунтовую дорогу Уэбб-Джин-Хаус-роуд в округе Гвиннетт. У нас в Атланте есть поговорка: оставайся внутри периметра, где безопасно. Не от грабежей, убийств и краж, конечно, – этого добра у нас в городе навалом. Мы имеем в виду чокнутых проповедников и чуваков по имени Бабба, что меняют свой замусоленный комбинезон только раз в неделю. Автомагистраль № 285, бегущая по периметру, описывает вокруг города большой круг, давая нам ложное чувство защищенности. Мы остаемся внутри. Они остаются снаружи. Нам всем так нравится. Большинство из нас, не-белых, не-блондинов и не-баптистов, предпочли бы топать в снегоступах сквозь метель, чем Оказаться За Периметром (OЗП), но здесь я искала парня по имени Билли, который уже назвал меня китаезой.

Небо стало серым, начался противный моросящий дождь. Пока я ехала к домику, над озером поднимался пар. Мое простреленное лобовое стекло начало запотевать. Полуденная жара была нереальной. Я нащупала под сиденьем свой «Глок» и положила его себе на колени. У Лабрека не будет ни единого шанса сделать со мной то, что он сделал со своей женой. Я вспомнила уставшие от жизни глаза Дарьи, глядящие на мир из-за этой черно-синей маски, и гнев опалил мое горло раскаленным железом.

Меня не устраивал подъезд к дому. Длиной как минимум три четверти мили, он то уходил вверх, то нырял вниз, отчего я лишь мельком видела сам дом, зато меня легко мог видеть тот, кто был внутри. Но дождь пошел сильнее, как это часто бывает, когда холодный фронт встречается с тропическими воздушными массами, нависающими над нами летом. Я надеялась, что это ухудшит видимость и заглушит хруст гравия под моими шинами. Еще один пригорок, еще один поворот, и я увидела, что дом уже близко. Тогда я решила остановиться и проделать последнюю пару сотен ярдов пешком. Съехала на обочину узкого проселка и протерла лобовое стекло салфеткой из «Кристалла». Между взмахами «дворников» разглядела, что крыша дома была оловянной. Засунув «Глок» сзади за пояс брюк, я натянула короткий, до пояса, серый дождевик с капюшоном, который в такие дни помогал мне сливаться с пейзажем, но не сковывал движений, и зашагала по раскисшей дороге. Ветер начал усиливаться, мою куртку заливал дождь. На одну ошеломляющую миллисекунду над озером блеснула молния, и я сделала то, что делала с детства. Начала считать. Раз, два, два с половиной, а потом бум! Раскат грома. Прием, который, когда я была маленькой, применяла моя мать, чтобы я не боялась грозы. Считая эти секунды, я прошла не через одну южную грозу.