Аманда Проуз – Дитя клевера (страница 35)
Она даже постаралась придать своему голосу нормальное звучание, словно ничего такого страшного в их семье не случилось. Пока не случилось!
– Как там малышка Ди? – поинтересовалась она, ибо вот уже несколько дней не видела сестренки. Та сейчас перемещалась по дому с осторожностью мышки, покушает и шмыг к себе в кровать. Главное – чтобы лишний раз не побеспокоить бедняжку старшую сестру.
– Держись от ребенка подальше! Слышишь, что я говорю?! – воскликнул отец таким свирепым тоном, что все внутри Дот похолодело от страха. Брызги слюны выскочили у него изо рта и упали на ковер, отделявший отца от дочери.
Дот сглотнула слюну, чтобы убрать противную сухость во рту.
– Прошу прощения… Но просто я…
Она и сама не знала, за что она просит прощения, но окрик отца окончательно сбил ее с толку. Ведь она всего лишь хотела узнать, как там малышка Ди, и ничего больше!
Отец ткнул пальцем прямо ей в лицо.
– Не смей приближаться к сестре на пушечный выстрел! Ясно? Больше я повторять не стану! И не вздумай с ней заговаривать!
Верхняя губа отца искривилась в презрительной гримасе.
Дот кивнула.
– Не желаю, чтобы ребенок общался с такими… с такими, как ты! И вообще, не сметь впутывать ее во все эти дела!
Последняя реплика была уже адресована жене, которая послушно закивала головой и осторожно погладила мужа по плечу, пытаясь остудить его гнев.
Потом она негромко откашлялась и, хотя комок по-прежнему стоял у нее в горле, мешая говорить, обратилась к дочери.
– Мы с твоим отцом долго думали над тем, какой выход можно найти из сложившейся ситуации. Много бессонных ночей мы провели, решая, что нам делать и как быть. И вот оно, наше решение!
Дот молча взглянула на мать. Ей хотелось сказать матери, что вообще-то, по всем правилам, она тоже имеет право участвовать в выработке решения, но, зная, что ее реплика накалит и без того раскаленную добела атмосферу в комнате, благоразумно промолчала. Каким бы ни был родительский вердикт, она должна будет принять его и смириться. Руки и ноги стали холодными, как лед, и она моментально почувствовала позывы к рвоте. С огромным усилием Дот подавила этот приступ.
– Срок у тебя пока небольшой, а потому кое-какие возможности все еще остаются…
Дот инстинктивно положила руку на живот, словно пытаясь защитить свое еще не рожденное дитя от любых посягательств на его жизнь. Никогда! Никогда и ни за что она не согласится на аборт! Пусть лучше убьют ее! Да, она готова умереть… Так даже будет лучше… для всех!
– Но мы с твоим отцом – люди верующие, мы чтим законы церкви, – продолжила Джоан, – а потому сразу же исключили такой путь.
Слава богу! Какое облегчение! Дот хватанула ртом порцию воздуха.
– Ты переедешь в один из монастырских приютов для одиноких матерей с детьми. Например, в Баттерси… Но туда ты сможешь отправиться лишь за несколько дней до родов, а потому нам следует хорошенько подумать над тем, как спрятать твое положение от окружающих, когда беременность станет уже заметной. Я не желаю, чтобы соседи узнали о том, что с тобой случилось. Если же ты проболтаешься о своей беременности хоть кому-то, повторяю! – хоть единому человеку на всем белом свете, домой можешь больше не возвращаться! Тебе понятно, Дот? Время для всяких шуточек закончилось! Это уже жизнь! Если люди узнают, нас просто засмеют! А я не вынесу бесчестья своей семьи. Не вынесу того, что люди будут сплетничать за моей спиной, обсуждать наши семейные проблемы и смеяться над нами. Когда ребенок появится на свет и его передадут на усыновление в какую-нибудь семью, ты можешь снова вернуться домой. И больше мы никогда не будем касаться того, что случилось. Надеюсь, такое решение устроит и тебя, Дот! Ты сможешь продолжать жить дальше, устраивать свою судьбу… Словом, с наименьшими потерями найти выход из той непростой ситуации, в которую сама же себя и загнала.
Дот не обращала внимания на слезы, которые беззвучно лились по ее лицу. То были слезы окончательно сломленного человека, не имеющего более сил для дальнейшей борьбы. А ведь ей хотелось так о многом сказать в этот момент своим родителям. Во-первых, младенец, который в положенный срок должен появиться на свет, – это не просто ребенок. Это ее ребенок! И ей совсем не хочется коротать дни в ожидании родов в монастырском приюте города Баттерси среди монахинь и служек. И уж само собой, она и помыслить не может о том, чтобы отдать своего ребенка, их с Солом ребенка в чужую семью. Никогда! Но начинать этот разговор прямо сейчас бесполезно. Это лишь распалит родителей еще больше. Надо запастись терпением и ждать. В противном случае ее выставят из дома прямо сейчас. И куда ей податься? Да и денег у нее нет. Конечно, можно обратиться за помощью к Барбаре. Но тогда это точно станет последней каплей, которая переполнит чашу терпения ее родителей. Особенно если новость о ее состоянии докатится до слуха миссис Харрисон и остальных соседей. Не то чтобы Дот не доверяла подружке или сомневалась в ее преданности, просто Барбара никогда не умела хранить секреты, особенно чужие. Дот молча кивнула в знак согласия, слегка поморгав своими распухшими и красными от слез глазами. Ей хотелось кричать, рыдать, но надо было терпеть и молчать. В комнате повисло тяжелое продолжительное молчание, и Дот поняла, что ее отпускают восвояси, к себе. Кое-как она вскарабкалась по лестнице и с наслаждением окунулась в привычную атмосферу своей комнаты. Чтобы в одиночестве поразмышлять над тем, что ждет ее впереди. Кажется, полнейший мрак и никакого просвета.
Она легла прямо поверх покрывала, расшитого «фитильками», и стала гладить свой живот, тихо приговаривая:
– Ничего, ничего! Потерпи, малыш! Мы их всех победим, вот увидишь! Ты у меня появишься на свет в положенный срок живым и невредимым. А если они что-то там надумают, то им придется самим залезть ко мне в живот, чтобы достать тебя. А я намного сильнее, чем кажусь! Честное слово! Твой отец потерял к нам интерес. Ну и ладно! Я сама обо всем позабочусь и все устрою! Вот увидишь! Так что можешь не волноваться! Никто не отберет тебя у меня!
И снова в ее памяти всплыли слова Сола. О, как же часто она вспоминала теперь его клятвы, обещания, его лживые речи. Да, все в его словах оказалось ложью, одной лишь ложью, но все равно она запомнила их и будет помнить до конца своих дней.
«…У нас с тобой в запасе остается всего ничего, каких-то шестьдесят три года. Подумай сама! Каких-то ничтожных шестьдесят три года! А дальше все! Сама мысль об этом приводит меня в ужас. Потому что это так мало, жалкие крохи времени нам суждено прожить на одной планете вместе.
– А сколько будет „много“? – тихо спросила она.
– Мне нужна вечность! Не больше и не меньше! Целая вечность рядом с тобой!»
Дот продолжала трудиться на спичечной фабрике еще в течение целого месяца, а оставшиеся летние месяцы провела в своей спаленке, лежа на кровати. На какое-то время эта кровать превратилась для нее в некое подобие гнездышка, где она может спокойно спать, отдыхать, думать и одновременно вынашивать свой драгоценный плод. Она лежала и часами вспоминала все те игры, которым предавалась в детстве, потом начинала считать цветочки, разбросанные между широкими полосами на ядовито-розовых обоях, которыми была оклеена ее комната. Машинально отмечала разводы на потолке, образовавшиеся после дождя. Значит, где-то на крыше отвалился кусок черепицы и в образовавшийся проем просачивается вода. Эти разводы напоминали ей то фигурки животных, то изображения людей, то даже целые архитектурные сооружения. Правда, она никак не могла понять, как одно и то же пятно могло сходить то за слона, то за профиль Карла Маркса, то за огромный Букингемский дворец.
Джоан уже успела подыскать себе новую работу. Теперь она трудилась в отеле «Голова королевы». И кажется, жизнь снова наладилась, и все в семействе Симпсонов вернулось на круги своя. Дом полнился привычными шумами. Негромко вещало радио в комнатке рядом с кухней. Звуки были едва слышны, такое впечатление, будто музыканты играли через подушки. Потом доносился слив воды в туалете, а следом – урчание наполняемого бачка, громко хлопала и со скрипом закрывалась дверь в ванную комнату, звякала сковородка, которую мама мыла под краном. Обычно на ней она каждый вечер жарила всяческую зелень. И всякий раз, моя потом сковороду, она в самом конце обязательно роняла ее в раковину, словно у нее не было больше сил держать ее в руке. Изредка в запертую комнату Дот доносился смех сестренки или мамы. Наверняка это отец рассмешил их какой-нибудь забавной шуткой. Он ведь мог, если хотел! То так живо изобразит миссис Харрисон, что просто умора, то повяжет себе на голову кухонное полотенце на манер чалмы.
Но уже через неделю с небольшим вынужденного затворничества все эти милые домашние звуки стали действовать Дот на нервы. Странным образом они усиливались, разрастались и обрушивались на нее с такой силой, что она буквально глохла. Малейший шорох внизу, скрип половиц или ступенек на лестнице, и она подскакивала на кровати, со страхом гадая, кто к ней идет. Как правило, всякий раз то была ложная тревога. Никто к ней не торопился, никто не открывал дверь в ее комнату.