Аманда Питерс – Сборщики ягод (страница 3)
Я слабо кивнул, уткнувшись подбородком ему в ключицу.
Когда мы вернулись, мама так и сидела на пластиковом стуле, глядя в огонь. Приближалось время ужина, но еду никто даже не начинал готовить. Мэй сняла меня со спины Бена и положила на расстеленное на земле старое одеяло, так что голова оказалась у мамы под ногами. Она даже не обозвала меня слабаком, когда Бен рассказал о том, как желудок подвел меня в лесу.
– Да ты не переживай, Джо, Она, наверное, просто забрела далеко в лес. Кто-нибудь ее найдет. Ты только не волнуйся. – Мама наклонилась и провела сильными руками мне по волосам.
Наступило то время суток, когда солнце уступает место ночи и все начинает казаться призрачным. К костру подошел папа, и я немного сомневался, что он настоящий, пока не услышал его голос.
– Поеду в город за полицией. Чем больше людей, тем лучше, может, у них и фонари найдутся. Она ведь еще совсем маленькая.
Как будто возраст имел какое-то значение. Папа повернулся, забрался в грузовичок и уехал.
– Он все еще надеется, что им не все равно, – сказала мама, провожая взглядом задние фонари, тающие в сумеречной мгле.
Папа вернулся через час – за потрепанным грузовичком ехала одна-единственная полицейская машина с одним полицейским внутри. Полицейский, пониже папы ростом, но такой же худой, сидел в машине, казалось, целую вечность. Мы смотрели, как он там сидит и черкает что-то у себя в блокноте. Иногда он поднимал глаза и смотрел на нас, собравшихся вокруг костра. Он сидел далеко, и было слишком темно, чтобы разглядеть его, пока он не вышел. Папа указал на меня – я так и лежал у ног мамы. Полицейский подошел и присел на корточки рядом со мной.
– Ты не видел здесь днем ничего странного, парень?
Я отрицательно покачал головой.
– А видел, как сестра ушла в лес? К озеру?
Я еще раз покачал головой.
Изо рта у него дурно пахло, будто лук смешали с капустой, а потом забыли где-то на солнце. Он встал и расправил брюки, а потом задал те же вопросы маме и Мэй. Он разглядывал сидящих вокруг костра, едва слушая, что ему отвечают, и Мэй вспылила.
– Вы так и будете повторять одни и те же дурацкие вопросы или поможете нам ее найти? – спросила она.
Мама схватила Мэй за руку, чтобы та успокоилась. А полицейский даже не взглянул. Ясно помню, как свет костра делил его фигуру на темную и светлую половины, как у злодея в комиксах, которые я восторженно разглядывал, но никогда не мог купить.
Он постучал по блокноту карандашом.
– Ну что ж, больше я, пожалуй, ничего не могу сделать. Дайте нам знать, как найдется. Я сохраню свои записи на всякий случай.
– Так вы нам не поможете? – спросил папа.
– Извините… – он опустил глаза на блокнот, – Льюис. Уверен, вы ее найдете. Кроме того, мы мало что можем сделать. Она не так уж давно пропала, а вы не граждане штата Мэн, мигранты. Сами понимаете. – Он помолчал, ожидая, что папа согласится, но тот скрестил на груди руки и молча ждал. – Нас тут в участке всего трое, а пару недель назад была кража со взломом в магазине сельхозтоваров, так что…
Он вернулся к машине и собрался залезть внутрь, но папа ухватил его за воротник. Шляпа свалилась у полицейского с головы, отскочила от дверцы машины и упала папе под ноги.
– Она совсем маленькая, – тихо сказал папа.
Полицейский удержался на ногах и встал между машиной и дверцей, но папа не выпускал воротник из рук.
– Руки лучше убрать. У вас здесь больше людей, чем я мог бы привести. А теперь отпустите.
Папа убрал руки, и полицейский оправил одежду, а потом наклонился за шляпой и постучал ей по дверце машины, стряхивая пыль.
– Если вы действительно так беспокоились о девочке, так, наверное, надо было следить за ней повнимательнее. А теперь отойдите. Я уже сказал, что сохраню записи на случай, если мы что-то услышим. И не забудьте дать знать, когда она найдется. – Он залез на сиденье, не спуская с отца глаз. Папа был высокий и худой, как ива, но в гневе выглядел устрашающе. Полицейская машина сдала назад на прогалину между деревьями, развернулась и покатила по пыльной дороге обратно к Девятке. Папа поднял большой камень и швырнул, разбив габаритный фонарь. Машина на секунду приостановилась, но тут же тронулась снова, и одинокий красный фонарь исчез в сумерках.
– Ты же знаешь, они ни за что не станут нам помогать, Льюис. Ты слишком надеешься на этих людей. – Мама снова села, откинулась на спинку стула и, глядя на звезды, заплакала.
В ту ночь никто не ложился. Меня отправили спать одного, и я лежал рядом с тем местом, где должна была лежать Рути. Сквозь тонкие щели между сосновыми досками, из которых состояли наружные стены, пробивался свет костра. До меня доносились приглушенные голоса взрослых, но я не мог разобрать ни слова. Я покрепче зажмурил глаза, так что вспыхнули звезды. Когда они начали меркнуть, я нарисовал на изнанке век лицо Рути.
Через два дня после исчезновения Рути к нам заехал мистер Эллис. В те дни он не появлялся, но мы не замечали. Он уже знал про Рути. Во всех лагерях вдоль Девятки уже знали. Но увидев ящики для ягод пустыми на третий день, он остановил грузовик, вышел и поманил папу к себе, делая вид, что не слышит, как все зовут Рути.
– Это не моя проблема, Льюис. Меня это не касается. А знаешь, в чем моя проблема? Мне нужно собрать эти ягоды. – Мистер Эллис указал на поля, где не было ни одного работника. – Если не вернетесь на работу, вокруг полно других индейцев, которые охотно возьмутся за эти поля.
Он брызгал слюной папе в лицо, и на минуту все замерли, ожидая, что папа размажет его по земле. Но папе, кажется, было уже не до драки.
– Вот и славно, идите работать, – прокричал мистер Эллис, забираясь обратно в кабину грузовика. – Сочувствую, что у вас пропала дочка, – бросил он через окно маме, проезжая мимо.
Мы продолжали искать Рути еще два дня, работая на полях по очереди. Мистер Эллис объезжал поля по утрам, около половины одиннадцатого, и в это время все выходили на сбор. Он кивал и ехал дальше. Но после того как солнце поднималось над деревьями, и до тех пор, пока оно не пряталось за ними, унося с собой надежду, мы продолжали поиски, прерываясь, лишь чтобы набить ящики травой и ветками. Мы столько раз прокричали имя Рути, что деревья выучили его наизусть. Мы бродили вдоль Девятки, по полям, за озеро, но не смогли найти и следа – ни в редких лесках, окаймлявших с тыла ягодные поля, ни в сараях, ни в проржавевших холодильниках, брошенных у соседних домов.
После четырех дней безрезультатных поисков мама начала вести себя странно. Она вставала со своего стула, только чтобы сходить в туалет, или пойти посидеть на любимом камне Рути. Как-то Мэй обнаружила ее рядом с камнем: мама горько рыдала, потому что нашла отпечаток крохотной ножки Рути на земле. Мэй разглядывала это место и так, и эдак, и ничего не смогла разглядеть. Но она не могла уговорить маму уйти, пока погода не изменилась и дождь не смыл невидимый следок в канаву у грунтовой дороги. Мэй, обняв маму за плечи, довела ее до времянки, а та рыдала, проклиная Бога на древнем языке, который знали только они с папой.
Папа заплатил одному из сборщиков, чтобы тот отвез маму и Мэй домой, в Новую Шотландию. Мама плакала и причитала до самого их отъезда. Мамин плач вселял в сердце тревогу – ведь она никогда не плакала. Мы глядели вслед старому разбитому универсалу 1952 года, ползущему прочь по грунтовке, – на каждой пересохшей луже его встряхивало и на землю сыпалась ржавчина. Я махал рукой, и папина обветренная ладонь лежала у меня на плече.
Когда мама уехала, остальные женщины из лагеря собрались у костра и, качая головами, тихонько переговаривались о том, что ничего худшего с женщиной и случиться не может.
– Какой ужас потерять ребенка. Я потеряла троих до рождения, а малютка мой умер в горячке. Уж сорок лет минуло, и все равно не могу смириться. – Старуха покачала головой и склонилась над шитьем, пытаясь что-то разглядеть в отсветах костра.
– Да еще такая тихая и милая, как Рути.
– Будем надеяться, она как-то переживет. У нее еще четверо, и им тоже нужна мама.
Я сидел, слушал и думал, что мама не так бы убивалась, если бы это я пропал, а не Рути. Ведь у нее три мальчика и только две девочки. Я был младшим сыном, и без меня можно было и обойтись. Во всяком случае, так я говорил себе в тот вечер, глядя на грустные тени вокруг костра на земле. Простая математика.
Мы искали Рути целых шесть недель, но ягодные поля опустели, на огороде кончилась картошка, и наступило время возвращаться домой. Мы свернули лагерь, а хозяева универсала поехали с нами в кузове пикапа. Никто не говорил о Рути, но, когда мы проехали мимо камня, где я в последний раз видел ее с бутербродом в руке, мне стало понятно, что мы оставляем ее навсегда.
Глава вторая
Когда я была маленькая, наверное, года в четыре или в пять, мне часто снились эти сны. Один полный света, а другой темный. И только на шестом десятке, когда мать уже начала терять рассудок, до меня дошло, что это был один и тот же сон. В первом я сижу на заднем сиденье машины и солнце пробивается сквозь растущие вдоль дороги деревья. Отблеск солнца от стекла бьет в глаза, и я щурюсь, поднимая лицо к солнцу – мне тепло и приятно. Волосы, обычно заплетенные в тугую косу на спине, чтобы не забрались клещи, щекочут нос. Я поднимаю маленькие руки с засохшей под ногтями грязью и откидываю их от лица. Неизвестно почему, один ботинок у меня на ноге, а второй лежит на полу передо мной. Машина едет быстро, внутри пахнет мылом и новой кожей, но кондиционера нет, и мои тонкие коричневые ноги прилипли к сиденью, а под бедрами от пота образовались два влажных овала. Я приподнимаю подол истрепанного платьица и пытаюсь засунуть его под себя. Мама будет недовольна, что я оставила пятна в чужой машине. Я моргаю, потому что слишком долго смотрела на солнце и перед глазами поплыли круги, и тут с переднего сиденья со мной заговаривает женщина. Я поворачиваю голову и вижу ее лицо – лицо женщины, которая не моя мама, но у которой лицо моей мамы. И просыпаюсь.