Алёна Зорина – Студент (страница 1)
Студент
Алёна Зорина
© Алёна Зорина, 2026
ISBN 978-5-0069-6017-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1: Первая смена
Лифт дёрнулся и остановился. Владимир посмотрел на табло – минус первый этаж. Подвал.
Кнопки панели были затёрты до дыр тысячами пальцев. Рядом с единицей кто-то нацарапал ключом неприличное слово. На полу – бурые пятна непонятного происхождения. Типичный больничный лифт, видавший всё: и каталки с роженицами, и каталки с теми, кому уже ничего не поможет.
Двери разъехались с натужным скрипом, выпуская наружу волну холодного воздуха, пропитанного чем-то химическим и сладковатым. Формалин, понял Владимир. Тот самый запах, о котором предупреждали на кафедре. К нему примешивалось что-то ещё – хлорка, сырость, и тонкая нотка гнили, которую не могла перебить никакая химия.
Коридор тянулся вперёд – зелёный кафель на стенах, местами отвалившийся, обнажающий серый бетон. Под потолком – лампы в решётчатых плафонах, половина не горела, оставшиеся мигали и гудели. Трубы вдоль стен покрывала ржавчина, кое-где они были обмотаны грязными тряпками – видимо, текли. Где-то капала вода – мерно, монотонно, как метроном.
Кап. Кап. Кап.
Владимир поправил папку с документами и пошёл к двери в конце коридора. Под ногами хлюпало – то ли конденсат, то ли что-то из труб. Он старался не думать о том, что именно.
На двери висела табличка, покрытая желтоватым налётом времени: «Патологоанатомическое отделение. Посторонним вход воспрещён». Рядом кто-то прилепил бумажку: «Морг работает круглосуточно. Стучать громко».
Он постучал.
Тишина. Только капли где-то за спиной.
Постучал громче.
– Открыто, – раздался глухой голос изнутри. – И не стучи так, мёртвых разбудишь.
Владимир толкнул дверь – тяжёлую, обитую дерматином, из которого торчали клочья пожелтевшего поролона – и шагнул внутрь.
Первое, что он увидел – спину. Широкую, сутулую, обтянутую мятым зелёным халатом с бурыми пятнами на лопатках. Человек стоял у металлического стола и что-то писал в журнале, придерживая страницу костяшками пальцев.
– Вы Павел Николаевич? – спросил Владимир, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Николаевич, – поправил человек, не оборачиваясь. – Просто Николаевич. Павлом меня мать называла, а она умерла. Давно уже. Ещё при Брежневе.
Он повернулся.
Владимир ожидал увидеть старика. Вместо этого перед ним стоял мужчина лет пятидесяти – может, чуть больше, но изношенный раньше времени. Лицо как топографическая карта: морщины, складки, мешки под глазами. Нос в красных прожилках – то ли от мороза, то ли от чего покрепче. Седые волосы, неаккуратно зачёсанные назад, на макушке – намечающаяся плешь. И глаза – блёклые, выцветшие, как старая фотография, которую слишком долго держали на солнце. Глаза человека, который слишком много видел.
– Ты студент? – голос хриплый, прокуренный.
– Да. Владимир. Владимир Сергеевич Ко—
– Володя, – перебил Николаевич. – Будешь Володей. Отчества – для живых. И для начальства. А ты – ни то, ни другое.
Он посмотрел на часы, висевшие над дверью. Старые, круглые, с треснувшим стеклом и пожелтевшим циферблатом. Стрелки показывали без семи одиннадцать.
– Опаздываешь. Мёртвые ждать не любят.
– Но сейчас только… – Владимир машинально глянул на свои часы – электронные, дешёвые, купленные в переходе у метро. – Одиннадцать ровно.
– А у меня без семи. И у меня тут главные часы. Они ещё при Союзе висели, понял? Переживут и тебя, и меня.
Николаевич хмыкнул чему-то своему и кивнул на вешалку у двери – ржавые крючки, вбитые прямо в стену.
– Халат надень. Белый не бери – он для похорон. Зелёный. И не тот, что с дыркой.
Владимир послушно снял куртку – старую болоньевую «Коламбию» с рынка в Лужниках, подделку, но тёплую – повесил, натянул халат. Тот оказался великоват – рукава пришлось подворачивать. Ткань пахла хлоркой и чем-то затхлым. Предыдущим владельцем, подумал Владимир, и тут же отогнал эту мысль.
Пока он возился, папка с документами выскользнула из-под мышки и с хлопком ударилась об пол. Бумаги разлетелись веером по кафелю – заляпанному, с выщербленными плитками, с тёмными пятнами в стыках.
– Чёрт… простите…
Он присел, начал собирать листы. Руки тряслись. Один лист упал прямо в лужицу у порога – пришлось стряхивать.
– Нервничаешь, – констатировал Николаевич. Не спросил – сказал. Как диагноз поставил.
– Немного.
– Немного – это когда руки дрожат. У тебя трясутся. Это уже много. Это уже диагноз.
Владимир выпрямился, прижимая папку к груди как щит.
– Я справлюсь.
– Посмотрим. Тут все так говорят. Потом половина блюёт, четверть увольняется. Оставшиеся – либо психи, либо привыкают.
– А вы?
Николаевич посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.
– А я – старый дурак, которому деваться некуда. Пенсия через два года. Если доживу.
Он махнул рукой, приглашая следовать за собой. Они прошли через небольшой предбанник – письменный стол, заваленный журналами и какими-то справками на жёлтой бумаге, компьютер допотопного вида с выпуклым монитором, электрический чайник «Тефаль» с накипью на носике и трещиной на корпусе, заклеенной синей изолентой. На стене – выцветший плакат с надписью «Соблюдай технику безопасности!» и картинкой черепа в каске.
За предбанником оказался главный зал.
Владимир остановился на пороге.
Он видел это на картинках. В учебниках. В фильмах – обычно американских, красивых, стерильных. Но картинки не передавали масштаба. И запаха.
Зал был большим – метров тридцать в длину, с потолками под три метра. Краска на стенах облупилась и свисала лоскутами, обнажая серую штукатурку. В углу темнело влажное пятно – потёк с верхнего этажа, судя по разводам. Вдоль стен тянулись ряды холодильных камер – советские ещё, громоздкие, гудящие как трансформаторные будки. На одной была приклеена бумажка: «Не работает. Заявка от 12.03.2019». Три года назад.
Посередине – три металлических стола с желобами по краям для стока жидкостей. Желоба уходили в решётки на полу. Над каждым столом – хирургическая лампа на гибкой ноге, замотанной изолентой в нескольких местах.
Два стола пустовали.
На третьем лежало тело.
– Знакомься, – сказал Николаевич, подходя к столу. Его шаги гулко отдавались от кафеля. – Это Курильщик.
Владимир заставил себя подойти ближе. Ноги не слушались.
Мужчина. Лет пятьдесят, может, пятьдесят пять. Худой до изнеможения – рёбра проступали под серой кожей как клавиши рояля. Впалые щёки, заострившийся нос, провалившиеся глаза с мутной плёнкой. На руках – синие точки старых татуировок, расплывшихся от времени. На левом плече угадывался купол церкви. На пальцах – перстни, но не золотые, а тюремные, наколотые иглой и тушью. Простыня прикрывала тело до пояса.
– Почему Курильщик? – спросил Владимир, и тут же пожалел.
– Потому что лёгкие чернее моей души, – ответил Николаевич буднично. – И чернее этого подвала. Рак. Четвёртая стадия. Метастазы везде, где только можно. Вскрытие покажет детали, но я и так знаю, что увижу.
Он достал из нагрудного кармана халата потрёпанную записную книжку – маленькую, в клеёнчатой обложке, распухшую от влаги – и огрызок карандаша. Послюнявил грифель, открыл на нужной странице, что-то черкнул.
– Курильщик, – пробормотал он, записывая. – Пятьдесят четыре, рак. Поступил в 22:40.
Владимир заметил, что страницы книжки исписаны мелким почерком. Столбики имён – нет, не имён. Прозвищ. Десятки прозвищ. Сотни.
– Это для чего? – спросил он.
– Для памяти, – ответил Николаевич, пряча книжку обратно. – Имена – это для документов. Казённое дело. А прозвища – это для меня. Так я их запоминаю. Так они… остаются.
Он натянул перчатки – жёлтые, хозяйственные, из хозмага на углу. Резина хлопнула о запястья.
– У нас тут не Америка, – сказал он, заметив взгляд Владимира. – Бахил нормальных нет, перчаток не хватает, инструменты ещё при Хрущёве делали. Работаем с тем, что есть.
Он взял скальпель с инструментального столика – металлического, на колёсиках, с ржавыми ножками. Лезвие блеснуло тускло, неохотно.