Алёна Ветрова – Две недели лета (страница 7)
– Я так рад, что ты здесь.
И Алёнка улыбнулась в ответ. Ярко, искренне, так, как улыбалась мне еще в детстве и я понял, что счастлив.
Бабушка Аленки так и осталась в Нижнем, её здоровье улучшилось, но Аленкины родители её не отпустили. Поэтому эти две недели Алёнка проводила в Москве одна, жила в бабушкиной комнате и немного важничала будто уже совсем взрослая.
Как оказалось, мои предки тоже скучали по своей маленькой рыжеволосой летней соседке и очень часто по вечерам мы собирались всем составом на ужин: сеструха, папа, мама, Алёнка и я. Как семья. Я краснел от этой шальной мысли и не позволял себе фантазировать.
Кажется в этот август мы будто вернулись в детство. Ходили в кино, ездили в зоопарк, подолгу сидели по вечерам на балконе и говорили по-разному обо всём на свете и ни о чем. Я таскал за нами Полину, словно боялся что если останусь с Алёнкой наедине, то обязательно сделаю какую-нибудь глупость.
Полинка ехидно щурилась и периодически показывала мне язык. А когда Аленка не слышала, называла меня трусом, который не может управлять собственными чувствами. Я понимал, что она права, но боялся сломать то хрупкое, что вновь зародилось между нами и в очередной раз откладывал разговор на завтра.
И все же в один из вечеров Полинка умудрилась слинять, оставь меня растерянного и смущенного с моей невозможно желанной Алёнкой
Мы шли по липовый аллея, в парке почти рядом с домом
Тесно, почти прислонившись друг другу и я пытался как бы невзначай взять её руку. Пальцы мои не слушались и дрожали, я вытирал их, вспотевшие от напряжения, о краешек джинсов и снова пытался осторожно схватить тонкие пальчики. Но передумывал
Нежность к этой хрупкой девочке билась внутри меня. В воздухе пахло липами, вечером и легким запахом клубники от её локонов, что касались моего лица раздуваемые тёплым ветром. Алёнка шла рядом а я боялся, что она услышит мое гулко бьющееся сердце.
Мы ели мороженое. Вкусное. подтаявшее эскимо и смеялись, вспоминая отрывок из недавно просмотренной комедии. Я увлекся, чуть забежал вперед и резко остановился. словно споткнулся, увидев перепачканный мороженым уголок ее губ. Я сам не понимал что сейчас делаю…
Мир кажется замедлился, разбившись вдребезги на тысячи квантов. Я наклонил свое лицо к ней и заглянул в растерянные глаза. а потом перевел взгляд на приоткрытые губы…
Если бы я ее тогда поцеловал? Она не была бы против?
Сердце ухнуло еще раз, я потянулся, медленно сокращая расстояние между нашими лицами. Кажется или ее ресницы дрогнули? Я её напугал? Мысли теснились в моей голове… я почти сделал шаг, но струсил.
Резко поднял локоть к ее лицо и вытер чужие губы руковом рубашки.
– Вот ведь грязнуля, выросла, а мороженое есть так и не научилась, – как-то совсем неловко пошутил я.
А она отступила на шаг и что же мелькнула в ее глазах? Сожаление что ничего не случилось?
– Может пойдем домой, Димка? – тихо предложила она пока я в растерянности стоял на аллее и вдруг сама взяла меня за руку, переплетая вместе наши горячие пальцы. Так, будто это было самое естественное в мире.
Мы шли домой медленно. Мучительно медленно. Будто вбирали в себя этот вечер, этот шанс, эту хрупкую нить, что вдруг протянулась между нами после двух лет молчания.
Я держал её ладонь в своих руках, как нечто хрупкое, будто боялся, что если сожму сильнее -она исчезнет. Вдыхал её запах – сладковатый, клубничный, с ноткой детства и лета и почти плакал. Не от боли. От счастья. От того, что она здесь. Рядом. И держит меня за руку.
Мы вошли в квартиру и я запоздало вспомнил, что родители на даче, а сестра сбежала к подруге и мучительно покраснел. От обрушевшейся на нас тишины, от своих мыслий, от этого вечера.
Аленка сняла балетки, прошла в комнату, оглянулась и улыбнулась мне, доверчиво, тихо:
– До завтра, Димка.
Закрыла дверь.
А я остался стоять в коридоре. Сердце билось в горле, в висках, в ладонях. Она была здесь.
За хлипкой дверью. В своей комнате. Той самой, где когда-то оставляла смешные рожицы фломастером на стекле, где играла на гитаре, где смеялась, сидя на подоконнике.
Я не мог уснуть. Не мог даже сесть. Не мог просто стоять. И тогда я взял тряпку, бутылку с чистящим средством и пошёл на кухню. Открыл холодильник. Начал мыть: каждую полку, каждую щель, каждый уголок, где скапливалась старая влага и запах подгнившего лука. Тёр, пока руки не заныли. Пока пена не потекла по пальцам.
Я мыл холодильник всю ночь. Не потому что он был грязный. А потому что, пока я мыл, я чувствовал себя занятым. Что-то делал. Что-то контролировал.
А за стеной – она спала. Дышала. Мечтала. Может, обо мне.
замирал. Слушал. Как будто мог услышать, как бьётся её сердце.И каждый раз, когда тишину прорезал скрип половицы или шорох одеяла,
Я не мог уснуть, потому что она была рядом. Потому что всё, что я скрывал два года, теперь дышало за тонкой дверью. Потому что любовь – это не всегда поцелуи. Иногда – это мытьё холодильника в три часа ночи, потому что иначе сойдёшь с ума от счастья, которое боишься называть по имени.
Я ушёл к себе в комнату уже утром. Поздно проснулся, вздрогнув от того, что кто-то гремел посудой на кухне, и поспешно натянув футболку, открыл дверь.
Пахло жареной яичницей и кофе. Я поискал глазами Аленку, но вместо любимой девушки наткнулся на хмурый , словно грозовая туча взгляд сестры.
– А где Алёнка? – почему-то начал волноваться я.
– Уехала, – зло ответила мне Поля и я застыл. Сердце заныло, не выдержав новой боли. Она опять меня бросила. Только вчера мне казалось, что мы теперь вместе.
Я сжал кулаки, готовый поймать и до хруста в ее маленьких косточках сжать эту непостижимую мне девушку, заставив все объяснить.
– Морозов, ты сам все испортил.
Да если бы я…
Пикнул забытый на столе мобильный. Я взял его в руку, в надежде получить от Аленки сообщение, что все в порядке и она просто вышла в ближайший магазин. а злость сестры – это розыгрыш. Но строчки были не от нее, они плыли перед глазами, желая исчезнуть из моей памяти.
Я горько выругался, стукнув по столу кулаком, так, что уронил на пол остывшую яичницу и все понял.
Полинка права, на этот раз я сам все испортил…
12.
Я не стала встречаться с Максимом, просто не смогла. Он чудесный, спокойный, веселый парень, но он не Димка. Мой безжалостный друг прочно засел в сердце.
Летом после десятого класса я долго металась ехать в Москву или нет, смотрела на плюшевого мишку, что стоял рядом с моей кроватью, и вспоминала, как провела прошлое лето в одиночестве
А потом внезапная болезнь бабушки поставила крест на моих метаниях. Папа забрал её к нам и то время, пока она лежала в больнице, я как самая незанятая из всей семьи, за ней ухаживала.
С Димкой мы практически перестали общаться. Он больше не звонил мне и не писал сообщения. И я как «гордая ледяная королева» молчала в ответ. Только от его младшей сестренки, с которой мы продолжали созваниваться, я узнавала об обрывках его жизни. Она говорила о нём легко, но в каждом слове сквозило что-то большее – как будто она пыталась передать то, что он не мог сказать сам.
От Полинки я узнала, что он стал одним из лучших в классе -сконцентрированный, почти одержимый. Что пропускает перемены, чтобы остаться в кабинете с учителем, пишет какие-то исследовательские работы по информатике, участвует в олимпиадах.
А ещё она как-то сказала, что он скучает. По мне.
Что иногда ловит её взглядом, когда она говорит обо мне по телефону, и отворачивается. Что однажды она застала его за тем, как он перечитывает старые сообщения – те, что я присылала ещё в седьмом, когда мы смеялись над глупыми шутками и мечтали о совместной поездке обеих семей на море.
Но я не верила Поле.
Считала, что маленькая плутовка просто хочет нас помирить. Хочет, чтобы мы снова сидели на бабушкином московском балконе, смеялись и делили одни наушники, как раньше. Хочет, чтобы её брат перестал быть таким равнодушным и таким далёким.
Я говорила себе, что Полина врала. Но почему-то каждый раз, когда я закрывала глаза, мне чудился его голос, чуть хрипловатый и торопливый, и плюшевый мишка на моей полке смотрел на меня так, будто знал правду.
Я хорошо сдала ЕГЭ подала документы в несколько вузов, но в приоритете был МГУ, я хотела учиться в городе в котором живёт мой Димка. В августе после одиннадцатого я набралась смелости и поехала в Москву, чтобы всё ему рассказать.
Не стала заранее говорить о своём приезде , может, боялась, что мой порыв растает. А может, действительно хотела сделать сюрприз. Хотя, скорее всего, это была просто трусость. Трусость перед тем, что он мог не обрадоваться, мог не понять, мог просто сказать: «Ты опоздала, прости».
Старый дом встретил меня тишиной, я зашла в тёмную квартиру, в которой не была уже два года и открыла дверь в бабушкину комнату. Включила свет. Светильник мигнул, как будто тоже узнал меня.
Глупо нервничая и не зная, как лучше унять своё волнение я стала вытирать пыль, скопившуюся за время бабушкиного отсутствия. Разложила вещи, заварила чай – тот самый, с ромашкой и мятой, который бабуля всегда пила по вечерам. Потом забралась с ногами на подоконник, обхватила колени руками и стала смотреть вниз, во двор.
Он сильно изменился за два года. Теперь здесь была яркая детская площадка, а не прежняя полуразвалившаяся песочница. Липы и березы тоже порядком подросли, образуя теперь маленький скверик, и место для парковки огородили и окультурили.