Алёна Цветкова – Семеро по лавкам, или "попаданка" во вдову трактирщика (страница 8)

– Он уж пытался кур завести, – подхватила Анушка, – даже загородку построил. По двору то нельзя их пускать, или задавят, или скрадут.

– Только они всё равно сдохли все, – подхватил Егорка.

– Ага, – кивнула дочь, – сожрали всю траву в загончике и сдохли.

– Батька сказал – больные…

– Авдотья сказала – с голодухи…

Дети опять спорили, не замечая, что мы уже идём прочь от мясного ряда, туда, где птицу и животных продавали живьём. Та, другая Олеся, немного ориентировалась на ярмарке, потому я доверилась её памяти и шла как на автопилоте.

Среди живых животных тоже пахло не розами, а вполне себе навозом. Но даже когда худая лошадь опорожнила кишечник прямо при нас, воняло не так противно, как от гнилого сине зелёного мяса.

– Уважаемый, – обратилась я к хмурому крестьянину, сидевшему рядом со своей клячей, пробежав взглядом по немногочисленным торговцам в этой части рынка, – а подскажите, пожалуйста, где мы можем купить кур?

«Уважаемый» поднял на нас мутный от выпитого пива взгляд и, икнув, махнул рукой куда то в сторону:

– Тама… Только вы опоздали уж. Курей сегодня всех разобрали.

– У Тимохи с десяток осталось, – вмешался в беседу его сосед, продававший худую овцу с грязной шерстью, в которой застряли репьи. Овца тревожно блеяла и смотрела вокруг испуганными глазами. – Только он уж уезжать собрался. Вон, грузится.

И правда: хмурый, кряжистый мужик в опрятной белой рубахе, домотаных штанах и в самых настоящих лаптях грузил в телегу большие бочки, которые никак не хотели лежать и постоянно скатывались с переполненного возка. Тимоха раздражённо тряс густой, кудрявой бородой и ругался.

– Мам, – прошептал Егорка, хватая меня за руку, – к нему нельзя ходить… Он с батькой в прошлом годе побился на спор и заломал батьку, как мальца. Батька все деньги ему отдал. А мне такого леща отвесил! У меня три дня в ушах звенело.

Анушка насмешливо фыркнула, но тоже, на всякий случай, взяла меня за руку.

– Пойдём обратно, мам. Нам же мясо надо купить. И ты сказала, что сегодня я главная по покупкам, – напомнила она мои же слова.

Но вернуться в мясной ряд было выше моих сил. И я поступила совсем не так, как должен поступать ответственный родитель: просто вручила Анушке несколько монет и отправила детей за мясом, поручив Егорке охрану сестры от недоброжелателей.

А сама решительно направилась к Тимохе. Потому что идея завести кур теперь казалась мне гениальной. Кормить их будем объедками, а они будут нести нам яйца. А если вдруг, как этой ночью, на пороге неожиданно появятся денежные путники, всегда можно будет отправить куру в картаровские щи, и не оказаться в ситуации, когда нечего предложить гостям. Не зря же в той, другой жизни была в народе поговорка про петуха и щи.

– Доброго дня! – сияя широкой улыбкой, подкатила я к Тимохе, в очередной раз закинувшему бочку на самый верх. – Помочь?

Тимоха пытался приладить бочку на крышу большой клети с десятком упитанных белых кур с ярко розовыми гребешками. Но она никак не хотела лежать на месте и всё время скатывалась.

– Обойдусь, – буркнул Тимоха, кряхтя от напряжения и пытаясь одновременно удержать бочку и перекинуть через неё верёвку, чтобы привязать к клети. – Да и чем ты поможешь то? Раздавит тебя бочка то, а мне потом ответ перед мужем твоим держать.

Я покачала головой. Так у него ничего не выйдет. А вот если убрать клеть с возка, то сразу освободится место и для двух бочек, и для большого рулона плотного отбелённого льна, лежащего на бочке, стоявшей рядом с телегой.

– Я куплю у вас кур. Вы разберёте клеть – и место освободится… Она ведь у вас разборная… Вон, верёвками стенки между собой скреплены…

Тимоха тяжело выдохнул, отпустил бочку, которая с облегчением скатилась вниз и замерла у его ног на утоптанной тысячами ног земле.

– Ну, коль не шутишь… Так продам кур то. Сколько тебе?

– А сколько у вас осталось? – спросила я.

– Десяток кур и петух, – кивнул Тимоха. – Ежели всё возьмёшь, за восемнадцать монет отдам. Считай, две монеты сбережёшь. Утром за двадцать продавал.

Я вздохнула. Купец заплатил мне тридцать. Анушке я отдала пять. Но помимо кур мне ещё надо и остальные продукты купить.

– Дорого, – покачала головой. – Пятнадцать, не больше.

Тимоха фыркнул:

– А может, тебе за просто так их отдать?! – ехидно спросил он.

– За просто так не возьму, – ответила я. И, понимая, что торговаться толком не умею, в супермаркетах ведь не торгуются, – решила сказать правду: – Есть у меня восемнадцать монет. Вот только кроме кур мне ещё и других продуктов надо. Муж мой помер, трактир мне оставил, а денег нет. Приходится выкручиваться…

Тимоха внимательно посмотрел на меня, словно увидел впервые.

– Трохима, что ль, вдова? – Я кивнула. Тимоха вздохнул и махнул рукой: – Ладно, забирай за пятнадцать. Негоже мне, здоровому мужику, на бабьем горе наживаться. А пять монет мне твой Трохим ещё в прошлом годе заплатил.

– Спасибо! – губы сами собой растянулись в широкой улыбке. – А вы поможете довезти их до трактира?

Я захлопала глазами. Ну как я потащу этих кур домой? На себе, что ли?

Тимоха на миг замер, а потом вдруг расхохотался, показывая крупные, белоснежные зубы:

– А губа у тебя не дура. Как же Трохим, имея такую прошаренную бабу, едва концы с концами то сводил?

Я пожала плечами и отвернулась. Эта незатейливая, насмешливая похвала вдруг вызвала странное щемящее чувство в груди и слёзы на глазах… Как будто бы та, другая Олеся, на миг вернулась. Её ведь никто и никогда не хвалил, только бранили…

Тимоха осекся, вздохнул и снова махнул рукой:

– Да не реви… Чего уж… Довезу.

Глава 5

Тимоха получил деньги и уехал, оставив меня приглядывать за бочками. Пока я караулила чужое имущество, Анушка с Егоркой закупили все остальные продукты. Когда они подбегали ко мне, чтобы оставить очередную покупку, я не могла сдержать улыбки. То, что казалось мне родительским провалом, неожиданно обернулось удачей.

Во первых, Анушка показала себя умелой хозяюшкой, а Егорка рачительным хозяином. Они купили и тех самых синих кур, и шмат солёного сала, и картошку, и капусту, и тыкву, и немного других овощей, и хлеб, и муку, и даже три небольших мешочка крупы: гороховой, пшённой и гречневой. И каждый раз торговались так, что по деньгам у них ушло почти вдвое меньше, чем обычно тратил Трохим. Егорка пыжился от гордости, а у Анушки так сияли глаза, что у меня сердце защемило.

Во вторых, они перестали постоянно ссориться и даже немного сдружились. Более того, Анушка нахваливала братца, который взял на себя торговлю и лихо сбивал цену, а Егорка хвалил сестру: она легко находила недостатки в самом лучшем товаре, давая ему неоспоримые аргументы для того, чтобы продавить торгашей на большую скидку.

Когда Тимоха вернулся за бочками и увидел, сколько продуктов мы купили, удивлённо покачал головой и похвалил моих детей за разумность. Так и сказал: мол, никогда не видел таких разумных детей.

Я чуть не лопнула от гордости. В груди стало горячо, а на глазах выступили слёзы. Да и Анушка с Егоркой покраснели от такой похвалы.

– Об одном вы только не подумали, – усмехнулся Тимоха, – как всё это добро домой тащить будете. Без извозчика вам не обойтись…

А мы и правда не подумали… Да, тут одной крупы столько, что нам хватит нагрузиться под завязку. Мы ведь все эти продукты до завтрашнего вечера на себе носить будем! И кому то придётся ещё сидеть здесь и караулить.

– Папка завсегда извозчика брал, – кивнул Егорка и опустил голову. Потому что прекрасно знал: ни одной монеты у нас не осталось. Мы потратили всё до копейки. – Я совсем забыл… Не подумал…

– Ты не виноват, сынок, – коснулась я его плеча ладонью, чтобы приободрить. – Я ведь тоже об этом не подумала. А я взрослая…

– Ты же баба, – со вздохом произнёс сын и шмыгнул носом. – Ты и не должна думать. А я мужик…

Тимоха фыркнул:

– Ты, парень, ещё малой, потому глупый. Не понимаешь ещё, что хорошая баба завсегда вперёд мужика в домашних делах разумеет. Природа у ней такая. А у нас, у мужиков, природа другая. Нам мелкие дела то не интересны, мы под ногами и не видим ничего, зато вдаль смотрим и семью от внешних напастей защищаем. И хороший мужик со своей бабой не спорит, хороший мужик к своей бабе прислушивается. Иначе не видать в доме богатства. И ты матерь слушай. Она у тебя баба хорошая, дурного не посоветует. А что ошиблись – так не беда. С каждым бывает. В следующий раз прежде думать будете.

Я вздохнула. Вот вроде Тимоха тоже назвал меня этим ужасным словом – «баба», и речи его не особенно приятны для моего уха, потому как противоречат привычному порядку вещей, который был в другой жизни. Однако спорить с ним почему то не захотелось. После того отношения к женщинам, что Трохим вложил в голову сына, Тимохины наставления звучали весьма прогрессивно.

Меж тем наш новый знакомец продолжал:

– А сейчас я, так уж и быть, довезу вас до трактира то. И монеты не возьму. А вы меня накормите. А то с раннего утра маковой росинки во рту не было. Идёт?

– Идёт, – кивнула я.

– Идёт, – подтвердил Егорка и протянул руку Тимохе. Тот не стал фыркать и рядиться, а крепко, но очень осторожно сжал ладошку моего сына. Договор между мужиками был заключён.

Я нахмурилась. То, что оба совершенно проигнорировали мои слова, мне совершенно не понравилось. Я уже хотела напомнить, что, вообще то, я в трактире главная. Но в этот самый момент Тимоха подмигнул мне одним глазом, кивнув на Егорку. А Егорка, спрятав руку за спину, так, чтобы Тимоха ничего не увидел, поймал и сжал мою ладонь, как бы говоря: «Я тебя услышал».