Алёна Невская – Несговорчивый профессор (страница 19)

— Незнакомец в клубе очень напоминал вас, потому я не устояла и ответила на поцелуй, — сдаюсь я.

— Тогда зачем ты убежала? — спрашивает он, и вопрос звучит не как упрек, а как требование истины.

Отвожу взгляд, уставившись в темное окно, где отражаются огни фонарей и его профиль.

— Испугалась, — шепчу честно. — Увидела вас… и все внутри перевернулось. В маске все было проще. Ты — не ты, я — не я. Можно целоваться с незнакомцем и не думать, что завтра он будет смотреть на тебя на экзамене, как на пустое место.

— Я никогда не смотрел на тебя как на пустое место, — говорит Богуш тихо, и мое сердце замирает.

— А как вы на меня смотрели?!

— По-разному. Но не так, как ты сказала.

От его слов по коже бегут мурашки.

— Вы издеваетесь?

— Нет, — он качает головой, и в его глазах вспыхивает что-то похожее на горькую усмешку. — Я констатирую факт. Ты — катастрофа. Ты — ураган. Ты без спроса ворвалась в мой мир, в мою жизнь, отлаженную до мелочей, в мое расписание. Сломала все мои принципы, довела до состояния, когда я начинаю путать сон и явь…

Он замолкает, проводя рукой по лицу, и я, похоже, перестаю дышать.

Что это, если не завуалированное признание в любви?!

— Черт. Ты даже в маскараде умудрилась меня найти.

Это уже не диалог профессора и студентки. Это разговор мужчины и женщины. Напряженный, взрывоопасный, полный всего невысказанного, что копилось между нами все эти недели.

— Я вас не искала, — шепчу я, и голос звучит чужим. — Я пыталась вас забыть.

— Почему?

Воздух в салоне становится густым, обжигающим. Я чувствую, как горят щеки, как бешено колотится сердце. Признаться сейчас — все равно что прыгнуть в пропасть без страховки, но я устала держать это в себе.

— Потому что я вас люблю, — вырывается у меня, но слова звучат искренне. — Не говорите, что это абсурд. Я знаю, что вы — профессор, я — студентка, но чувства не отбирают человека по тому, кого он из себя представляет.

— Я и не говорю, — произносит Богдан, и его рука вдруг протягивается через разделяющее нас пространство, но так и не касается меня. — Я пытаюсь тебя не желать и терплю в этом полное фиаско.

От его слов перехватывает дыхание. Мир замирает. Остаются только его темные глаза, замершая рука в воздухе да гул крови в ушах.

— Вы… хотите меня? — глупо переспрашиваю я, все еще не веря услышанному.

— Я не могу думать ни о чем другом, — признается он с той же беспощадной честностью, с какой когда-то ставил мне «неуд». — Только о тебе. О том, как ты танцевала. Как ответила на мой поцелуй. Это сводит с ума, Лиза. Это противоречит всему, во что я верил. Всему, что строил.

Он убирает руку, сжимая кулаки, будто боясь сделать что-то необратимое.

— И что теперь? — шепчу я, чувствуя, как по мне бегут мурашки страха и дикого, запретного возбуждения.

— Я не знаю, — говорит он, и впервые за все время слышу в его голосе растерянность. — Это… запрещено. Если узнают — это конец всему. Моей карьере. Моей репутации.

— Я никому ничего не скажу, — быстро говорю я, и сама ненавижу себя за эту надежду, которая вдруг вспыхнула, как маяк в кромешной тьме.

— Не в этом дело, — он резко качает головой. — Дело во мне. Я не умею так. Половина на половину. Тайком. Для меня или все, или ничего. Так что я должен обо всем подумать.

Богуш заводит двигатель. Звук кажется оглушительным в тишине салона.

— Я отвезу тебя домой, — говорит он, и его голос снова становится профессорским, отстраненным.

Машина трогается с места. Я прижимаюсь к сиденью, смотрю в окно на проплывающие огни. Внутри — хаос. Его слова звучат в ушах, смешиваясь со стуком сердца.

«Я пытаюсь тебя не желать. И терплю в этом полное фиаско».

Это признание обжигающее любого «люблю».

Улыбаюсь краешками губ — пока он думает, я буду перебирать и наслаждаться сладкими моментами, которые припасены у меня в памяти.

22 глава

Мозг работает постоянно, безостановочно, как перегруженный сервер, который давно превысил все допустимые температуры, но не имеет права отключиться. Мысли как хаотичные импульсы, короткие замыкания в отлаженной схеме, которые выжигают логические цепи одну за другой.

Я сижу в своем кабинете, в кресле, которое стало за эти годы продолжением моего позвоночника, и смотрю не на монитор с трехмерной моделью новой горелочной установки, а в окно. Обычно этот вид успокаивает, но сегодня кажется безжизненной декорацией к моей ставшей слишком эмоциональной жизни.

Варианта у меня два.

Я раскладываю их перед внутренним взором, как чистые листы перед экспериментом.

Первый вариант — поменять место работы. Свернуть свою лабораторию и начать все с нуля в другом вузе. Сложить в коробки годы труда, разорвать связи с коллегами, которые стали почти семьей, отказаться от оборудования, которое мы собирали по винтику, от налаженных процессов, от аспирантов, чьи диссертации я веду.

Это — рационально. Это — логичный выход из уравнения с запретной переменной под названием «Лиза Королева».

Удалиться от проблемы — классический метод ее решения. В науке так часто поступают: если реакция идет неконтролируемо и грозит взрывом, установку глушат, среду нейтрализуют.

Но это бегство.

Признание собственного поражения.

Капитуляция перед обстоятельствами, перед набором биологических и социальных инстинктов, которые оказались сильнее кристаллической решетки моих принципов.

Второй вариант — сделать Лизе предложение.

Сама мысль заставляет меня усмехнуться горько, беззвучно. Уголки губ дергаются в странной, не свойственной мне гримасе.

Это вообще безумие чистейшей воды, не имеющее аналогов в природе. Я — человек, который привык все просчитывать на десять шагов вперед, и поступить так… спонтанно.

Это как прыжок в пропасть с завязанными глазами.

Это — безумие, хотя бы потому, что мы даже не попробовали пожить вместе.

А вдруг у нас тотальная несовместимость?!

Закрываю глаза, давлю пальцами на переносицу. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсирует в висках.

Это не моя область. Я — не литературный герой, не персонаж мелодрамы. Я — ученый. Моя стихия — формулы, графики, гипотезы, которые можно подтвердить или опровергнуть экспериментом. Здесь же нет четких условий, нет контрольных образцов. Только хаос чувств, которые я не могу идентифицировать, как неизвестное вещество без спектрального анализа.

Внезапно тишину кабинета разрывает резкий, требовательный звонок телефона на столе. Не мобильного, а стационарного, институтского.

Вздрагиваю, будто меня ударили током. Взгляд падает на дисплей. Внутренний номер. Ректорат.

Ледяной холодок пробегает по позвоночнику. Сердце, которое только что размеренно, хоть и тяжело, билось в груди, делает один болезненный, сбивающийся удар.

Поднимаю трубку. — Богуш. — Богдан Андреевич, — голос секретарши, обычно деловито-приветливый, сейчас звучит натянуто, почти сочувственно. — Ректор просит вас зайти. Около семнадцати.

— В чем дело? — мой собственный голос кажется мне чужим. — Он не сказал. Но… я слышала тут про вас и… В общем, говорят разное...

Я кладу трубку. Звук щелчка невероятно громкий в оглушительной тишине.

Мозг, только что блуждавший в тумане личных терзаний, мгновенно переключается, выстраивая логические цепочки с привычной, пугающей скоростью.

Кто-то сдал?!

Кадры проносятся перед глазами с кинематографической четкостью: наша вчерашняя случайная встреча у ее машины, когда я требовал сесть и говорить.

Нас мог кто-то увидеть?

Да. Парковка институтская, люди ходят постоянно.

Но там не было ничего особенного.

Может, в клубе?