Алёна Невская – Несговорчивый профессор (страница 18)

Она что-то листает в телефоне, положив на подоконник сумку.

Сердце совершает в груди один резкий, болезненный кульбит. Кровь приливает к вискам, в ушах начинает шуметь.

«Это может быть совсем не она», — притормаживаю себя.

Ну да, у нас теперь, видимо, все девчонки с фиолетовыми волосами ходят. Мода такая.

И вообще, откуда я знаю, какая она?

Я видел ее в полумраке, в маске.

«Может, лучше и не знать? — шепчет внутренний трус. — Если это она… и если она студентка моего вуза…»

Мысль одновременно пугает и сводит с ума.

Запрет. Табу. Нарушение всех моих же правил, но ноги несут меня вперед сами собой, помимо воли.

Я подхожу уже достаточно близко, но в этот момент незнакомка срывается и несется куда-то.

Не бежать же мне за ней.

Ну да. Но разочарование накрывает, как волна, сбивая с ног.

Весь день я еле живой. На совещании киваю, не слыша, что говорят аспиранты. На лекции автоматически пишу формулы на доске, а сам вижу перед собой синий бархат и манящий взгляд.

К вечеру пессимизм достигает апогея. Ясно одно: нужно все выяснить. Любой ценой. Иначе сойду с ума.

Иду к машине, голова пуста, в груди залегли холодные тяжелые камни.

И тут я вижу ее.

Мальвина идет к хэтчбеку, тому самому, у которого однажды я менял колесо. Стопорюсь.

Это Лиза?

Приглядываюсь и понимаю, что все сходится с пугающей, неотвратимой логикой. Ее походка. Ее жесты. Ее… все.

Мысль ядерным взрывом разрывает сознание: Мальвина — это Королева.

Незнакомка из клуба, целовавшая меня с сумасшедшей страстью — та самая легкомысленная и привлекательная студентка, именно поэтому она сбежала от меня.

Бешенство, стыд, дикое, неконтролируемое желание и щемящая, острая боль — все это сваливается на меня одной лавиной.

Не думая, не рассчитывая маршрут, я ускоряюсь и перегораживаю ей путь к машине.

Она вздрагивает, поднимает голову и застывает.

— Богдан Андреевич? — голос Лизы звучит настороженно.

Я не отвечаю. Вместо этого моя рука сама хватает ее выше локтя.

— Эй! Что вы… — она пытается вырваться, но я уже открываю пассажирскую дверь своего внедорожника.

— Садись, — говорю рассерженно.

— Вы с ума сошли?! Я никуда с вами не поеду! — она упирается, ее глаза широко раскрыты от шока.

Во мне что-то щелкает. Все то, что копилось неделями, вырывается наружу.

Я наклоняюсь к ее лицу так близко, что чувствую ее прерывистое дыхание.

— Или ты сама сядешь в машину, — говорю я тихо, отчеканивая каждое слово, — или я тебя туда занесу. Выбирай. Но разговор у нас будет. Здесь и сейчас.

Лиза замирает, смотря мне в глаза. Видит что-то такое, что заставляет ее подчиниться.

Молча, стиснув зубы, она отводит взгляд и, выдернув руку из моей ослабевшей хватки, сама забирается на пассажирское сиденье, хлопая дверью с такой силой, что машина вздрагивает.

Обхожу капот, сажусь за руль, завожу двигатель. В салоне повисает гробовая, давящая тишина. Пахнет кожей, моим парфюмом и теперь еще и ее духами, тем самым сладковатым, дразнящим ароматом.

Как я не догадался сразу?!

Это же было очевидно.

Всему виной алкоголь.

— Ты была вчера в клубе, — говорю я и это не вопрос. Это констатация.

Она не отвечает. Просто сжимается еще больше.

— «Фьюжн». Маскарад. Синее платье и маска, фиолетовые волосы, — продолжаю я медленно.

Поворачиваю голову и смотрю на нее. Она не двигается, но я вижу, как дрожит ее нижняя губа.

— Это была ты, Лиза?

21 глава

В салоне машины пахнет кожей, его парфюмом и моим страхом. Я сжимаю холодные пальцы на коленях, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков ногтей к горлу.

— Это была ты, Лиза?

Его вопрос повисает в воздухе, тяжелый и острый.

Отрицать?

Сказать «нет»?

Сделать вид, что я вообще не понимаю, о чем он говорит?

Бесполезно.

Он знает правду. Я это чувствую. Он уже все вычислил.

А еще… за эти дни я поняла кое-что гораздо более страшное. Поняла, почему тот незнакомец в черной маске казался мне таким притягательным, таким… желанным. Почему его поцелуй выжег все мысли и оставил только сумасшедшее желание раствориться в нем.

Он был похож на Богуша. Той же скрытой силой, той же уверенностью, которая исходила от каждого его движения. Но главное — я не влюбилась в незнакомца, я просто на каком-то подсознательном уровне узнала в нем того, кто уже давно жил у меня в сердце. Того, кого я одновременно ненавидела и хотела. Того, чье равнодушие жгло душу.

Медленно поднимаю голову и встречаю взгляд профессора. В полумраке салона его глаза кажутся почти черными, непроницаемыми. Но сейчас в них не гнев, а скорее… ожидание.

Киваю.

— Да, — слово звучит хрипло, будто его выдрали из меня клещами. — Это была я.

Он не двигается. Кажется, даже не дышит. Только пальцы, лежащие на руле, сжимаются вокруг обода, и оттого белеют костяшки.

Тишина становится невыносимой. Она давит на барабанные перепонки, стучит в висках. Мне нужно что-то сказать.

Объяснить.

Оправдаться.

Но слова путаются, натыкаясь на комок в горле.

— Я… я не знала, — начинаю, и голос мой предательски дрожит. — Маска… музыка… Я не думала, что это можете быть вы. Вы же ненавидите такие места. Вы же…

— Я что? — перебивает он. Его голос низкий, ровный, но в нем слышится какая-то новая, опасная вибрация. — Я должен сидеть в кабинете и перебирать формулы? Я не имею права на слабость? На желание забыться?

Он резко поворачивается ко мне, и теперь я вижу усталость в морщинках у глаз, напряжение в скулах. Вижу ту самую человеческую слабость, которую он показал мне в свой день рождения. Только сейчас в ней нет беспомощности, в ней есть сила, которая пугает и притягивает одновременно.