Алёна Моденская – Мазыйка. Приговорённый город (страница 40)

— Что, вдвоём? — мрачно спросил Антон.

— Тебе тахту поставим, — щёлкнул пальцами Новиков. — Ту, которую тоже привезли.

— Вот и славненько, — кисло улыбнулась Гера. — А завтра все вместе вернёмся в Мазыйку.

— Зато Антон довезёт нас всех с комфортом, — продолжал изображать дружелюбие Новиков. — И вам не надо будет ехать на автобусах или ловить попутки.

Идея решительно не понравилась всем, кроме, пожалуй, Эммы. Она всё время звонко хихикала, даже над плоскими шутками. Или когда ничего смешного и не произносили. Странная девушка, что только Антон в ней нашёл.

Гера, похоже, милостиво позволила Антону и Новикову пользоваться её гостеприимством исключительно из мнимой благодарности за накрытый стол. Ну, ещё из-за страха перед угрозыском, имеющим связи в ОБХСС.

Лёне, ясное дело, присутствие Антона вообще было противно. Да и Антон не горел желанием здесь ночевать, главным образом, из-за Лёни. Ну, и Гера ему тоже не улыбалась.

Зато Новиков, кажется, получил возможность провернуть свой план. Ночью, когда дамы ушли в спальни, а Лёня закрылся в комнате, которую собирался у них снимать, Новиков погасил свет, но взял в коридоре старую керосинку. У его родителей была такая, так что возиться с ней долго не пришлось. Главное — сделать абажур из газеты, чтобы свет не привлекал лишнего внимания.

Новиков посадил Антона с лампой на тахту и достал свежекупленный швейный набор.

— Ты чего? — шипел Антон, осматриваясь. — Собрался резать чужой диван?

— Да, собрался, — резко прошептал Новиков. — Если ты не будешь мешать, управимся куда быстрее. И смотри по сторонам, чтобы никто не пошёл.

Новиков быстро разрезал нитку, которой зашивали дыру в обивке. Внутри, под полосатой плотной тканью, нашлись какие-то сложенные листочки и открытки, надписанные чьей-то рукой.

Новиков быстро спрятал находки во внутренний карман пиджака и стал зашивать разрез. Да уж, это оказалось куда труднее, чем распарывать нитки. Новиков же — не швея, и даже не женщина вроде тех, с которыми он «доставал» сегодня эти нитки-булавки. Шить мелкими стежками под керосинкой не просто трудновато, это похоже на серьёзное испытание.

— Дай сюда, — наконец не выдержал Антон.

Он впихнул Новикову лампу, забрал у него иголку с ниткой. Спору нет, мама натаскала его на шитьё очень даже неплохо. Он быстро справился с зашиванием и забрал у Новикова лампу.

Читать найденные записки и открытки Новиков при свете керосинки не решился, так что они с Антоном просто легли спать.

Проснулись по утру, почти с рассветом. Оказалось, здесь, в Кулибине, на все голоса кричали петухи. Да, тут ещё оставался довольно большой частный сектор, хотя он и в новом времени никуда не денется. Помнится, отец рассказывал, что в советские годы даже при некоторых домах с квартирами устраивали курятники и хлева.

Так что подольше поваляться не вышло, да и Антону надо было возвращать грузовик в артель.

Вокруг дома стали разноситься детские голоса. Наверное, это жильцы квартиры первого этажа выходили на улицу. Кажется, на заднем дворе был устроен курятник, куда направилась крупная женщина с ведром. Громко смеющиеся подростки постарше вышли во двор делать гимнастику с гантелями и хулахупами, маленьких окатывали водой из жестяных тазиков.

— Фу, сколько здесь народу, — поморщилась Эмма, выходя к завтраку, который наварганили Новиков на пару с Герой Кравчук.

Причём старался в основном майор, но под чёткие инструкции Геры. Финалом готовки стал вопрос, а женат ли Новиков. Он заверил её, что да, и давно, и счастливо.

— Да уж, толпа, как в царское время на покосе, — криво усмехнулся Лёня, садясь за стол. — И все такие же необразованные и неопрятные.

— Как мы тут жить будем, ума не приложу, — качала головой Гера, раскладывая на блюде бутерброды с сыром и колбасой, разогретые в духовке.

— А мне каково?! — воскликнул Лёня, бросая в чашку кофейный кубик. — Я — человек умственного труда, мне нужна тишина. И свежий воздух. И чистота, но она всем необходима. Чистота — залог здоровья!

Эмма отчего-то манерно захихикала.

Новиков же одновременно пытался ухватывать нить разговоров, чтобы лучше узнать Кравчуков и Лёню, и одновременно распробовать чудные кофейные кубики. Да уж, это не напиток «Кубань», хотя и тот по-своему неплох. Здесь же кубик растворялся в воде, и получался отменный сладкий кофе, да ещё будто бы со вкусом сгущёнки. Он чем-то напоминал тот кофе, который раньше разливали в столовых школ и санаториев.

Такой красивый напиток цвета какао в гранёных стаканах, с отличным запахом детства и отдыха. Сейчас бы поностальгировать, да вот оказия — Новиков как раз и угодил в прошлое, о котором многие до сих пор счастливо вздыхают.

Кубики Новикову так понравились, что он даже попросил Антона заехать в кафетерий. Вдруг они там ещё остались.

Эммочке же пришёлся по вкусу торт «Абрикотин» с розовой глазурью и абрикосовым ликёром. Она стрескала половину, причём ночью. Новиков даже пару раз просыпался, когда она топала на кухню, гремела там посудой и, пардоньте, чавкала.

— Зато когда переедем, мы наконец-то будем нормально кушать, — рассуждала Эмма, закалывая кудряшки перед зеркалом, когда-то принадлежавшим Оксане Ткач. — Не как в этой убогой и нищей Мазыйке.

— Не надо так говорить, — одёрнула её Гера. — Это наша родина. И нам очень жаль, что ей пришёл конец.

— Да, жаль, — эхом и с мамашиным выражением повторила Эмма.

Она, похоже, усердно повторяла всё, что вкладывала ей в голову мать. Или была прекрасной актрисой. Оба варианта вероятны и неприятны.

Вся компания вышла из дома и загрузилась в грузовичок. Причём Новиков из вежливости поздоровался с соседкой, которая развешивала простыни на натянутой во дворе верёвке. Печально, что поздоровался только он. Не ему же здесь жить.

Глава 21. Прощай, любимый город

По приезде в Мазыйку дамы Кравчук отправились на почту, Лёня сошёл у школы, Антон уехал возвращать машину и работать в артель. Новиков же сразу направился к Игнатьеву.

— Как прокатились? — светски спросил чекист, размешивая чай в стаканчике.

— Отлично, — ответил Новиков, вынимая из кармана открытки и сложенные листочки. — Вот, нашёл под обивкой дивана Оксаны Ткач. — Кстати, не подскажете, как её мебель оказалась у Кравчуков?

— По распределению, — спокойно ответил Игнатьев. — Они встали на учёт как нуждающиеся, у них же отец умер. А имущество Ткач за неимением наследников было национализировано.

— И что, Кравчуки — сама неимущая семья в городе?

Игнатьев в ответ только повёл бровями.

— У нас вот тоже дивана нет, — буркнул Новиков, усаживаясь за стол.

— Он вам нужен? Вы собираетесь здесь задержаться? — кротко спросил Игнатьев.

— Нет, но хотелось бы проводить время с комфортом, — вздохнул Новиков.

В общем-то, он и на жёсткой койке нормально спал, и на качественном диване Ткач. И спина ничуточки не болела.

— Комфорт — это идол, — произнёс Игнатьев, пересаживаясь со своего начальственного места на стул напротив Новикова. — Чрезмерный комфорт разлагает. Как и излишества в еде.

Так. Откуда он прознал, что Новиков в Кулибине устроил чуть ли не пирушку, пусть и всего на несколько персон? Хотя что за вопрос.

Зато имелся другой вопрос, немного поинтереснее.

— А Кравчуки после папаши точно ничего нелегального не унаследовали? — спросил Новиков, потирая руки и делая вид, что готов заняться найденными открытками.

Игнатьев в ответ промолчал. Понятно. Он подозревал, а скорее, даже точно знал, что где-то у Кравчуков была припрятана банка с деньжатами покойного папаши. Только вот ухватить их за эту банку чекист так и не сумел. Теперь стыдится. Ну, пусть немножко постыдится. Ему, может, полезно.

— Так, что тут у нас, — произнёс Игнатьев, кончиками пальцев разворачивая один из листочков.

Новиков же так же осторожно взялся за открытку. Пару минут оба молча читали.

— У меня любовная записка, — сказал Игнатьев, расправляя листочек. — От Лёни Ивашкевича Оксане Ткач. Приторно, но ей, видимо, нравилось.

— Ну да. Раз она их сохранила и даже прятала, — согласился Новиков. — А у меня странная депеша. Какая-то Маша Иванова пишет некоей Кате Петровой, что собирается уезжать из Мазыйки. Вот. Завод уже перенесли, а на нём две тысячи рабочих было. Теперь в городе из пятнадцати тысяч осталось всего восемь. Улицы такие-то уже расселены. Колхоз Знаменский полностью затоплен, скоро и Ленинский туда же отправится. Там было два коровника и столько-то пахотных земель. Людей из стольки-то домов уже выселили.

— Дайте-ка. — Игнатьев протянул руку, и Новиков передал ему открытку.

Обычная почтовая открытка, с бланком. На лицевой стороне — фотография Мазыйки.

— Таких адресов нет, — наконец произнёс Игнатьев. — Ни в Мазыйке, ни в Кулибине, куда она отправила открытку. То есть, там давно расселённый барак на окраине.

— Зато Кать Петровых и Маш Ивановых полно, — вздохнул Новиков.

Он и сам уже догадался, что эти открытки — никакая не переписка между подружками.

— Давайте дальше, — сказал Игнатьев, откладывая открытку.

Теперь Новикову досталось любовное письмецо, а Игнатьеву — открытка. Лёня в своём послании просто нацарапал пару приторных фраз да переписал стихотворение Пушкина про «чудное мгновение».

— А у меня новый список расселённых улиц, — произнёс Игнатьев, откладывая открытку, — численность населения на конкретную дату и учреждения, которые уже переехали. И указано, куда они переехали. И штат сотрудников посчитан.