Алёна Дмитриевна – Сказка четвертая. Про детей Кощеевых (страница 76)

Снаружи заскрипел снег. Скоро вернется волк, что живет в этом доме. Отец относился к оборотням презрительно, и еще в детстве Евдокия переняла это отношение. А теперь приходилось жить с этим под одной крышей. Неужели царевич правда мог думать, что здесь ей будет хорошо? Нет, конечно, просто посмеялся над ней. Но все это неважно, а важно то, что все оборотни чуют магию. При нем нельзя будет колдовать. Времени было мало. Евдокия сделала шаг от двери и едва слышно вскрикнула: тело затекло, но она закусила губу и заставила себя пойти вперед, не обращая внимания на боль. Это была не боль. У стены стояли сундуки, переданные с нею в качестве приданного и доставленные в этот дом царевичем. В и без того тесной комнатенке они смотрелись еще одной насмешкой над ней. Она бы отказалась от половины, но было нельзя, и пришлось вцепиться в них мертвой хваткой...

Евдокия открыла один из сундуков, и из-под вороха сотканных и расшитых ею когда-то мужских рубах достала небольшое зеркальце без оправы с острыми краями. Сердце забилось вдвое быстрее, и на мгновение она услышала свист кнута. Зажмурилась. Шрам на спине отозвался застарелой болью. Всего один раз она осмелилась пойти против воли отца, попыталась не дать в обиду того, кто был ей дорог, и он ясно дал понять, чем грозит непослушание. Так Евдокия узнала, что боли она боится сильнее, чем предательства.

Что отца она боится сильнее, чем чего бы то ни было в этой жизни.

Она сжала зеркало в ладони, края впились в кожу. Пусть…

— Евдокия…

Потеплевшее зеркало не отразило лица князя, и она была благодарна за это.

— Здравствуй, отец…

— Почему так долго? Я недоволен, Евдокия.

Холодок пробежал по спине. И вдруг подумалось: зачем же она вообще это делает? Может быть, если бы она рассказала царевичу правду, он бы и впрямь смог спрятать ее надежно? Но разумеется, это был всего лишь самообман. Ее отец был вездесущ, и никто не мог спасти ее от него. Да и правда заключалась в том, что никто не стал бы ссориться с ним ради нее. Это княжна тоже уяснила очень давно.

— Я не могла раньше. Царевич… он такой же, как я… он тоже слышит чужие думы…

Отец выругался. Смачно и совсем ее не стесняясь, как, впрочем, не стеснялся ее никогда. Евдокия прикрыла глаза, не удержавшись. Отец злился, и недалеко было до пощечины или до удара. Нужно было быть послушной, чтобы он успокоился и отпустил ее. Нужно было все сделать правильно.

— Ты не справилась, — тяжело сказал отец, и у Евдокии снова перехватило дыхание. Свист в ушах нарастал.

— Я… я нашла решение. У него есть невеста. Она человек. И она узнает все, что нам нужно.

— Невеста? — взревел отец. — А ты что же?

Нет, нет, нет… Она сказала не то…

— Где ты, Евдокия? — вкрадчиво поинтересовался Ростислав.

— Я все сделаю, — быстро произнесла она. Сжала зеркальце еще сильнее. — В следующий раз у меня будет ответ.

— Я задал вопрос.

Евдокия сглотнула. Но ведь кое-что она успела выяснить. Дать отцу хоть что-то, чтобы отсрочить свою казнь...

— Царевич сослал меня к своим друзьям. Это избушка в лесу. И в ней есть зеркало, через которое мы пришли... Он навещает меня. Но я знаю, где он живет. И у меня есть его волосы, теперь его несложно будет найти. Все так, как и сказал царицын слуга. Это совсем другой мир. Это не Навь...

— Ты уверена?

— Да.

— Что ж... Что ж... — задумчиво откликнулся отец. — Это многое объясняет... Ты старалась, и на сей раз я это учту. Но поторопись. Без тебя наш гость заскучал и рвется наружу, а мне не хотелось бы расстаться с ним до того, как все случится. Ты поняла меня?

— Да, отец.

Зеркало снова стало прохладным. С пальцев на расшитые рубахи капала кровь. И не было никого, кто смог бы все это остановить.

Глава 20

Якова Клим обнаружил на кухне. Брат стоял возле плиты и в одной руке держал ложку, не глядя помешивая ею что-то шкворчащее в кастрюльке, а в другой — книгу, которой, судя по всему, был крайне увлечен. При этом лицо его выражало нечто среднее между ужасом и удивлением.

— Что читаешь? — заинтриговавшись, поинтересовался Клим.

— Что-то странное, — медленно ответил Яша, не отрываясь от книги.

— А если подробнее?

— Не уверен, что смогу это правильно охарактеризовать, и тем более, что ты захочешь об этом знать, — ответил брат, пробежал глазами еще несколько строк, захлопнул книгу и положил на стол обложкой вниз.

— Почему это не захочу? — обиделся Клим. Что он — совсем дурак и ничего не понимает? Что там за трактат такой? Что за откровения? Он попытался по тихому умыкнуть книгу, но Яша проявил неожиданную прыть и прижал ее ладонью к столу.

— Поверь, ты не готов к этой стороне бытия, — все так же расплывчато пояснил он и кивнул на кастрюльку. — Есть будешь?

Клим решил не обижаться — стащит книгу в подходящий момент и спокойно посмотрит, из чего там брат делает великую тайну — и заглянул внутрь кастрюли, но опознать обнаруженное в ней месиво не смог, да и пахло горелым.

— Спасибо, хочу еще пожить, — отказался он.

— Нормальная каша, — насупился Яков. — Ну и голодай.

— А я не голодаю, мне Женька с утра уже сырников принесла, — похвастался Клим, — подкармливает меня.

— По-моему, она тебя прикармливает, — покачал головой Яша. — Ты поаккуратнее, а то сегодня ешь ее сырники, а завтра проснешься женатым…

— На ком? На Женьке что ли? — Клим хохотнул. — Не, брат, этого точно быть не может. Это ж Женька!

— И что, что Женька? — не понял брат. — Что ж она, не девушка что ли, что на ней жениться нельзя?

— Да в том-то и дело, — пожал плечами Клим. — Женька — это… Женька. Она ж… Даже не знаю… Ну, как друг, что ли… Ну… как пацан.

Он задумался над снизошедшим на него озарением, а Яков хмыкнул, снял кастрюльку с плиты, зачерпнул немного ложкой и языком попробовал, что получилось. Скривился.

— А я шел тебе сырников предложить, — признался Клим, сжалившись над ним. — Специально тебе оставил. Видишь, как я тебя люблю? Так люблю, что себя обделяю и не докармливаю. И не твоей кашей, а Женькиной стряпней. Так матушке и передай, когда в следующий раз говорить с ней будешь.

— Если я так матушке передам, считай, ты точно просватан.

— Женька любым сватам от ворот поворот даст. Она мне тут рассказала, что замуж вообще не собирается.

— Совсем? — удивился Яша. Он, конечно, уже понял, что в этом мире для девушек выйти замуж вовсе не являлось первостепенной целью, но Женя, по словам Клима, который с ней сдружился, пришла с отцом из Тридевятого.

— Совсем. У нее мечта есть: стать… как это… а, вот, этнографом. Хочет ездить по глухим местам, искать там коренные народы, живущие как в старь, и записывать, как у них все устроено. Честно говоря, если ей волю дать, она только об этом и говорит. Еще немного, и я сам об этих народах закукарекаю. Она исторический закончила, а сюда приехала, чтобы договориться с каким-то профессором о поступлении к нему в аспирантуру. Говорит, если попадет к нему, то все дороги будут открыты. Его аспиранты и гранты получают, и еще чего-то там. Правда, он вроде как только парней берет, но она в себе уверена. В общем, считает, что ей по жизни не до мужа будет, так что не стоит и пытаться. Так что, как видишь, моя холостяцкая честь в полной безопасности, никто на меня не посягает, а что сыт при этом… Ну так что мне, отказываться что ли? Она ж сама несет.

— Ну не знаю, — недоверчиво протянул Яша.

— Это ты просто завидуешь. Тебе Злата не готовит, она ж царевна, ей не пристало руки марать, да небось и не умеет.

— Эй!

— Молчу-молчу… Никто не посягает на твою царевну. Она ж у нас почти что божество!

— Клим!

— Хочешь сырников — приходи! — воскликнул Клим и ускакал с кухни.

Яша тяжело вздохнул и снова заглянул в кастрюльку. Хотел было еще раз попробовать ее содержимое, а то вдруг ему только показалось, что все так плохо вышло, но потом передумал, вывалил кашу в мусорное ведро, а кастрюльку сунул в раковину под воду и принялся отскребать. Зачитался, блин. А есть-то хотелось, и выбор был небольшой: обидеться на Клима, проявить гордость и остаться голодным, или наплевать на его подначки, спуститься вниз и наесться вкусных сырников. Готовила Женя и правда сказочно. А вот что Злата готовить не умеет, Яша не верил. Девушка же. Не бывает же так, чтобы девушка и не умеет… Раз уж даже Женька умеет, которая, как это ни сложно признать, и правда меньше всего таковую напоминает. Немудрено, что Клим ее совсем как таковую не рассматривает, хотя вообще он любитель на девок посмотреть…

Яша решил, что надо спросить. Но в голову уже закралась крамольная мысль: а ведь и правда, Злата могла бы хоть раз его покормить. Разве ей не хочется хоть чуть-чуть о нём позаботиться? Ну, то есть, конечно, вкусным всяким она его угощает, и в библиотеке, когда они там сидят, и просто так, и это все замечательно, но все равно не то. Пирога бы с ягодами и орехами из ее рук…

Яков закончил с кастрюлькой, забрал книгу, занес все это к себе в комнату и направился к Климу. Была суббота, и Злата должна была скоро прийти. Вот увидит, как он ест сырники, чужой женской рукой приготовленные, и одумается. Но это ж надо прям растягивать…

Яша остановился на лестнице, проследил взглядом предстоящий путь из выщербленных ступеней. Что на него нашло? Аж от самого себя противно стало. Некрасиво это. А если бы это Злата стала демонстрировать, как ей другой мужчина помогает? Понравилось бы ему? Внутри шевельнулась ревность, но Яков задавил ее. До того, как они со Златой стали встречаться нормально, он и не знал, что ревнив. Впрочем, он уже разобрался, чем это вызвано. Он-то думал, что теперь Злата позволит ему все, чего не позволяла раньше, а на деле вышло что-то странное. От той девушки, что так уверено требовала и получала желаемое, не осталось и следа. Злата едва ли не стороной держалась. Лишний раз к нему не прикасалась. Сама не целовала, разве что в щеку. В Университете даже за руку его не брала. Яков, конечно, понимал, что это скорее связано с этим ее первым хмырем, но все же… Это было неприятно. Пару раз, правда, она сама принималась обнимать и ластиться, а потом словно рычажок в ней кто какой дергал, и она отстранялась и отводила глаза, становилась тихая. Но она радовалась их встречам, и подолгу стояла с ним на остановке, пропуская один за другим автобусы, что должны были увезти ее домой. И еще так смотрела на него порой, что Яша чувствовал себя самым любимым и желанным. Но последнее случалось редко.