Алёна Дмитриевна – Сказка четвертая. Про детей Кощеевых (страница 124)

Ростислав оторвался от трона, сбежал вниз по ступенькам, подбежал к Злате и снова рванул ее вверх, но в этот раз, хвала богам, не за волосы, а за шиворот. Он прижал ее спиной к себе, и Злата почувствовала, как шеи коснулось лезвие.

— Игра началась, — с безумной радостью шепнул ей на ухо Ростислав.

Глава 33

Замок Кощея был сер и холоден, а волосы царевны, лежащей на полу, напоминали огонь. Будто текучее пламя разметались они по каменным плитам, и казалось, что рядом с кощеевой дочерью теплее и светлее. Она была словно солнце, внезапно вспыхнувшее на черном ночном небосводе. Только не ослепляла, а, наоборот, притягивала взор.

Больше всего Евдокии хотелось, чтобы Злата поговорила с ней. Она попыталась раззадорить царевну, но та не повелась на провокации. А ведь княжна ждала этой встречи с тех пор, как узнала от девицы царевича о ее существовании. У царя Нави была дочь. Она давно достигла брачного возраста, но Кощей не торопился выдать ее замуж. И Евдокия решила, что они, должно быть, похожи. Но сейчас увидела, как сильно ошиблась. Они были совсем не похожи, и она была вовсе неинтересна царевне. Та позабыла о ней, как только получила возможность доползти до своего — судя по всему — жениха. Дочка Кощея звала его Яшей. Левая стороны лица у юноши была покрыта шрамами, и смотреть на них было неприятно. А Злата словно этого и не замечала. Прижималась губами к изуродованному уху и шептала, шептала, шептала…

Как давно они знали друг друга? Что между ними уже было? Оставались ли они уже наедине? Как он касался ее?..

Княжне было очевидно, что они близки. Уж слишком беззастенчиво царевна прижималась к Якову. А он все пытался приобнять ее за спину, но рука безвольно падала на пол.

Евдокия глядела на них из темноты, не мигая.

Ее давно волновали подобные вопросы. Как это бывает? Как случается? И что чувствуешь, когда рядом кто-то есть? Когда к тебе кто-то прикасается. Обнимает… Целует…

Когда-то давно она пыталась подсмотреть подобное в мыслях и чувствах своих служанок и даже приходивших к отцу бояр. Но увиденное мало напоминало сказку.

Однако сейчас перед ней была царевна, а у нее все не могло быть как у служанок и боярских жен.

Евдокия попыталась заглянуть в разум дочери Кощея, но ее остановили стены, защищавшие его. Они были не менее прочны, чем стены окружающего их замка. А вот разум юноши не охраняло ничего. И княжна нырнула в него, но там царила предсмертная агония, и она испугалась, потому что однажды ей уже довелось побывать среди таких эмоций, и сбежала.

Давным-давно у нее была нянечка-кормилица, она рассказывала ей сказки, и, будучи маленькой, княжна все мечтала, что за ней явится царевич и освободит, заберет у отца и увезет туда, где они будут счастливы. Нянечка пряла, или вышивала, или шила что-то, и сказки лились из ее уст одна за другой, обрастали подробностями и прорастали обещаниями: и с тобой, родная, так будет. Евдокия лежала на лавке и смотрела на пламя свечи, и в нем видела все, о чем говорила женщина. Мысли нянечки были текучи, как вода, и в них княжна находила покой и умиротворение.

Ей минула шестая зима, когда отец решил, что нянечка ей больше не нужна.

И она осталась одна. Отец старался оградить ее от тех, кто мог догадаться о ее способностях и как-нибудь повлиять на нее, он запретил слугам разговаривать с ней. Сам взялся тренировать ее и требовал докладывать, о чем думали те, кто приходил к нему с челобитными и донесениями. Евдокия сидела за плотной занавеской позади отца и слушала, слушала, слушала… Услышанное часто было ей противно. Мужчины, посещавшие ее отца, думали о плохом и желали плохого друг другу. Вряд ли их мысли были тем, о чем стоило знать шестилетней девочке. Но она никогда об этом не задумывалась. Послушно запоминала и пересказывала отцу, и пыталась понять их в меру своих сил.

Между тем по палатам поползли слухи: дочь князя — чудовище, и он не зря прячет ее ото всех. И отец остался единственным человеком, чья речь бывала обращена к ней.

И так длилось до тех пор, пока в качестве слуги за трапезой к ней не приставили мальчишку из мелкого боярского рода. Его звали Степаном. Он был ее ровесником. Сейчас Евдокия уже не могла вспомнить его лица, о чем в тайне от самой себя горевала. Но за долгое время он стал первым, кто заговорил с ней. В первый раз она промолчала. Во второй — улыбнулась. В третий — не смогла удержаться от ответной реплики.

Степан не думал ни о чем плохом, и она была ему искренне интересна. Они подружились, и целых два года им каким-то чудом удавалось скрывать эту дружбу ото всех. А потом он предложил ей сбежать в сад и поесть яблок…

Прошло так много лет, а княжна все еще помнила ощущение от тепла его ладони — та была мягкой и широкой и больше, чем ее. Она помнила, какого это было — бежать за ним по коридорам и прятаться на лестнице, держась за его плечо…

И как много яблок было в саду. Степан предложил ей выбрать самое спелое, самое красное. Она выбрала, он сорвал. Сок брызнул во все стороны, когда она вонзила в него зубы.

А потом ее отец их нашел.

Кощеева дочка продолжала шептать что-то своему жениху. Евдокия не удержалась и снова скользнула в его разум, подслушивая их разговор.

— …подвернется возможность, беги.

— Нет.

— Да.

Евдокия снова рванулась назад, попыталась и не смогла сдержать стона.

Сколько ей было, когда отец впервые приказал ей внушить мысль другому человеку? А сколько, когда заставил подчинить себе кого-то полностью? Он говорил, что людская жизнь бессмысленна, а значит, ничего не стоит. Что сами боги, назначив их князьями, дали им право решать, кому и как жить и жить ли вообще. Что привязывается лишь челядь к своим хозяевам. Что силен тот, кто ни о ком не жалеет и ни о ком не горюет. Что привязанность — это слабость. И доказывал ей это раз за разом, шантажируя своих бояр судьбою их родни.

Шли годы, и ничего не менялось. Евдокия больше не верила в то, что кто-то придет и заберет ее у отца. Отец был сильнее всех, и от него не было спасения.

А потом однажды он сказал ей, что она выходит замуж.

Княжна до сих пор с отчаянным стыдом вспоминала робкую надежду, затеплившуюся в душе: снова ощутить свою ладонь в чьей-то ладони. Но самым главным было то, что она покинет дом отца. Наконец-то покинет…

Очень осторожно она осведомилась, кто станет ее супругом.

— Я предложил тебя в жены Кощеевому сынку, — довольно улыбнулся отец, и этими словами убил все ее надежды вернее, чем сделал это когда-то взмах его кнута. — Предания лгут, Кощей спрятал свою смерть куда надежнее, чем все думают. Но его сын должен знать, где она. Наверняка Кощей выставил ему щиты, так что прежде чем читать его, дождись, когда он заснет. Уж постарайся сделать так, чтобы он не отослал тебя прежде. И не показывай ему свою спину, — поморщился он. — А если не получится выведать про смерть Кощееву у царевича, найди способ узнать об этом у самого Кощея. Мужчины порой бывают откровенны с теми, кто умеет доставить им удовольствие.

И все стало понятно. В том числе, зачем у них томился старичок-артефактор, контроль над которым Евдокия обновляла каждый день, что явно не шло ему на пользу.

А потом отец добавил:

— Не справишься — убью.

Он и раньше иногда грозил ей расправой, но в этот раз Евдокия ему поверила.

Выбора не было. Она очень не хотела умирать. Она еще помнила, как это больно.

До того дня, когда царевич забрал ее, она ни разу не видела ни его, ни Кощея. Зато много слышала о нем от отца и в мыслях бояр и послов. И еще в нянюшкиных сказках. И Евдокия была уверена, что он чудовище, а значит, и сын его такой же. Но с того момента, как царевич впервые обратился к ней, привычный мир перевернулся с ног на голову и уже не стал прежним. В мире царевича все оказалось не так, как в ее. И дело было не в том месте, куда он ее привел, и не в том, где спрятал потом. Дело было в людях. В тех, кого княжна узнала после того, как покинула дом отца. Они были совсем другими. И царевич был совсем другим. И все, что она знала, все, чем жили отец и бояре, здесь не имело никакого значения.

Поняв, что царевич не собирается брать ее в жены, она решила воспользоваться наказом отца. Но и тут все пошло не так, и Евдокия не знала, радоваться или огорчаться. Царевич был красив и обходился с ней хорошо, и напугал только один раз… Но отчего-то в его мыслях жила другая и изменять ей он не собирался, это было очевидно даже несмотря на то, что прочесть его не вышло.

А потом были долгие три месяца в лесной избушке, жители которой думали об очень простых вещах: как добыть дров да из чего приготовить ужин, радовались тому, что солнце греет теперь сильнее и дольше, улыбались первой капели и собирались три раза в день за одним столом, чтобы вместе подкрепиться немудреной пищей и поблагодарить богов за то, что живы и здоровы.

Среди их мыслей и чувств было тихо и спокойно. И никого в лесу больше не было на много верст вокруг. Евдокию никто не трогал. День-деньской она сидела за прялкой и прислушивалась к тому, что происходит за стеной. Она врала себе, говоря, что просто ждет, когда к ней вновь придет Юлия. На самом деле она не желала ее появления, ведь оно означало, что ей вновь придется вернуться к отцу. Особенно горько стало думать о своей задаче после того, как Ждан предложил показать ей дорогу до реки. Они шли по глубокому снегу, и в одном месте она провалилась по колено, а Ждан взял ее за руки и вытащил оттуда.