Алёна Алексина – Суть вещи (страница 84)

– Ты такая чудесная была, такая золотая девочка! – говорит мама, протягивая мне еще один блинчик. – Ты ешь, ешь. Как-то, помню, ты расстроилась – куда-то надо было идти внезапно, а ты не любила, когда планы меняются, и даже уже почти расплакалась, а я до кончика твоего носа дотронулась: “Выше нос!” – говорю, и ты вдруг задумалась надолго, даже расстраиваться забыла, а потом говоришь мне, серьезно так: “Прости, мама, я не могу”. Я уже забыть успела, о чем вообще речь. Удивилась: “Чего не можешь?” И ты мне говоришь: “Не могу выше нос! Могу только ноздри вот так, – и туда-сюда ими двигаешь сосредоточенно. – Видишь? Извини, мам”. Я не поняла вначале, говорю: “Но тебе и не нужно! Вон ты у меня какая красивая!” А ты мне, так серьезно: “Как же это – не нужно? Ты же меня попросила сделать нос выше, а я не могу, прости. Все могут, наверное, а у меня только ноздрями получается шевелить”. Тебе все время хотелось быть для меня самой лучшей. Я только тогда сообразила, что не успела объяснить тебе, что не все слова нужно на веру принимать.

– И объяснила? – спрашиваю я, обмирая от немыслимой дрожи под диафрагмой.

– Объяснила, конечно. Так хохотали с тобой потом. Ты помнишь, мы же постоянно с тобой хохотали!

И я вспоминаю.

А она продолжает, и мне хочется ее остановить – и смертельно хочется, чтобы она не останавливалась.

– А еще был момент, когда ты впервые догадалась, что я сказала что-то не всерьез. Тебе почти семь было. Смотрела на меня, смотрела, молчала, потом вдруг – с таким облегчением! – говоришь: “А-а-а! Пошутила!” Ох, ну и умора!

Ее слова проворачивают во мне какой-то жернов, и вдруг я проваливаюсь глубже глубокого. Я сижу у окна, за окном летний вечер. Через стекло я вижу, как золотится желтая штукатурка дома напротив, в форточку до меня долетает шуршание листьев. Я чувствую, как чист этот мир, как глубоко и полно мое доверие к нему, и вдруг за окном начинает падать снег, но это не выглядит ни неправильным, ни тревожным. Ветер подхватывает снежинки, и они светятся в закатном солнце.

– Да, точно, – говорит мама. – Очень на снег было похоже. Тополя цвели. Такие огромные тополя у нас во дворе были, помнишь? Выше пятиэтажек. Когда я вернулась, у дома только обкромсанные обрубки какие-то остались. А тогда мы каждое лето бегали с тобой пух поджигать…

Я снова вижу кино, но теперь оно не о вещах, а обо мне самой. Кажется, я все дальше отплываю от тех берегов, но это не грустно, совсем нет. Зато теперь я могу думать о них как об истории – и не только рассматривать ее, но и показывать кому захочу, чтобы помочь понять меня. Раньше я о таком только в книгах читала – там персонажи то и дело кому-нибудь себя объясняют. Получается, теперь и я так умею?

Мы стоим у того же окна, на улице идет почти такой же снег, и солнце вдруг прорывается сквозь тучи и золотит снежинки.

– Какой ты выросла прекрасной, – говорит мама и обнимает меня за плечи. Я знаю, она никогда меня не ударит. Не оборачиваясь, я нащупываю ее ладонь и вкладываю в нее морковку. Пусть пока побудет у мамы, ей нужнее.

Не так уж и далеко я отплыла. Еще можно повернуть назад.

А в понедельник утром, еще до завтрака, приезжает Митя. Очередной висяк, говорит он, очень нужна помощь. Не согласилась бы я съездить взглянуть?

Мама кивает, и я, быстро накинув куртку, выскакиваю за Митей.

Утренняя толкотня по пробкам, кажется, специально создана для разговоров ни о чем. Митя спрашивает, ела ли я сегодня, я в ответ интересуюсь, ел ли он – и что именно.

– Палец в рот тебе не клади, я смотрю, – улыбается он.

– Вот и не клади, а то я еще не завтракала, – отвечаю я.

Он улыбается. Я что, пошутила?

Теперь, когда мы обсудили то, что можно не обсуждать, можно поговорить о том, что действительно интересно.

– Ты знаешь, одного понять не могу, – говорю я Мите. – Отчего люди так хотели попасть к Дервиенту? Откуда такой ажиотаж? В чем была его сверхценность? К нему же только таких детей приводили, которых уже не вылечишь, я сама видела. Постоянно кто-то к нему просился, и разговор все время был в контексте “возьмите нас, от нас уже все отказались”.

– Так, а в чем вопрос-то?

– Ну, статистически гораздо вероятнее, что о нем пошла бы дурная слава, нежели хорошая.

– Ты о фуфломицинах когда-нибудь слышала? – спрашивает Митя.

– Слово ужасно смешное, – говорю я и несколько раз пробую его на язык: – Фуфломицины, фуфломицины. Щекотно. Какое-то лекарство, судя по морфологии. Но кто мог назвать так лекарство?

Митя довольно хохочет:

– Нет, это не одно какое-то лекарство. Ну-ка, погугли: список средств с недоказанной эффективностью.

Обычно я стараюсь не включать телефон в машине, но сейчас ужасно интересно. И чтение оказывается потрясающим, хотя меня, конечно, мгновенно укачивает – то ли оттого, что пялюсь в экран во время движения, то ли оттого, что вдруг встречаю хорошо знакомые названия бабушкиных лекарств. Это что же получается, из семи наименований четыре – средства с недоказанной эффективностью? Неужели врачи не в курсе? Нужно срочно в больницу, нужно их предупредить!

– Вижу, начинаешь понимать, да? – говорит Митя.

Я пока ничего не понимаю, но на всякий случай киваю.

– Но как это может… Я имею в виду, как это вообще работает?

– Ну, все довольно просто на самом деле. Фармацевтические компании платят врачам – в основном терапевтам, – чтобы те почаще прописывали эту дрянь. С другой стороны, люди, приходя к врачу, очень хотят получить магическую таблетку. Зачастую сложно бывает объяснить человеку старой закалки, что бронхит – это вирус и он сам пройдет, если бактериальная инфекция не присоединится. И все довольны: бабулечка идет домой с рецептиком, а доктору падает процентик от продаж. Знаешь, какие у наших врачей зарплаты? Ну вот. Бабулечка пьет таблеточки, считает, что все под контролем, а болячка тем временем в девяноста процентах случаев успешнейше излечивается самостоятельно. Понятно теперь?

Никогда не слышала, чтобы он с таким знанием предмета о медицине рассуждал. Это завораживает.

– Мама моя врачом была, я не говорил? – сообщает он, поймав мой взгляд.

Все-таки непостижимо, как люди умеют чужие мысли читать. Неужели я когда-нибудь тоже так смогу?

– Масштабы всего этого колоссальные, короче, – все более увлеченно продолжает он. – Настоящая мафия. И столько денег крутится, страшное дело. А к чему я? А к тому, что с Дервиентом точно так же получилось. Вся его известность и всемогущество – результат работы его сети, а работает она по тому же принципу – по принципу выписывания говнолекарств.

В моей голове вдруг вспыхивает идея – такой яркости, что, если я сейчас же не поделюсь ею, она испепелит меня изнутри.

– Оказывается, – медленно говорю я, прилаживая на язык непривычные слова, – я тут поняла… Вещи… Они никогда в жизни мне не лгали, знаешь? Всегда только правду говорили. Понимаешь меня? Но догадалась я об этом знаешь как? – Не так-то просто выговорить это вслух. – А я тебе скажу. Люди помогли. Люди – помогли мне, понимаешь?

– Оу, польщен, – говорит Митя. – Думал, никогда ничего подобного от тебя не услышу. Спасибо, Лиза, на добром слове.

– В данный момент я не испытываю к тебе благодарности, – сообщаю ему я. – Ты неверно истолковал мои слова. Просто я поняла: то, что говорят мне вещи, – это на самом деле я себе о них говорю. А раз эта информация всякий раз оказывается правдивой, какой мы можем сделать вывод? Что это значит?

Митя пожимает плечами, коротко мотает головой из стороны в сторону.

– Это значит, что нет никаких в мире причин, почему я не должна доверять сама себе. Вот что.

– Ух ты, – отзывается он и замолкает, качая головой.

Теперь, когда поговорили о главном, можно снова о ерунде.

– Хочу до весны разобраться, что делает фулстек-программист, – говорю я ему. – Костя рассказывал, что может запрограммировать для интернета вещей микроконтроллер: тот сможет общаться с веб-сервером, писать в базу данных, а данные потом где угодно просматривать можно. Хочешь – с компьютера, хочешь – с телефона. Здорово?

– Интернет вещей? То есть теперь все твои обожаемые вещи соберутся и у них будет свой интернет?

Я долго смотрю на Митю. Он поджимает губы, старательно хмурится, потом не выдерживает и смеется.

Я и не заметила, что он уже запарковал машину. Как-то далековато, гораздо дальше обычного.

– Забито все. Стоит хоть немножко позже приехать – и все, не встанешь.

Я осторожно выбираюсь из машины. Действительно, даже узкий проезд полностью заставлен машинами. Ничего, прогуляться даже приятно.

Вчера днем все растаяло. Вечером повсюду стояли лужи черной воды, а сейчас они побелели, затянулись чистым ясным льдом. Зимой всегда так: сегодня сыро, завтра скользко. И в скользкие дни я то и дело натыкаюсь среди себя на мысль о коньках, но, впрочем, тут же ее отодвигаю – еще не хватало лезвия к ногам приматывать. Можно просто ходить аккуратнее. Хотя это и небыстро…

Я внезапно оскальзываюсь, но Митя тут же подхватывает меня под локоть, не дает упасть.

– Спасибо, – рассеянно говорю ему я, не в силах выбросить из головы мысль о лезвиях, режущих новый глянцевый лед.

– Оу, а это уж точно слова благодарности! И ты больше не запрещаешь мне тебя бить! Прогресс.

Он смеется, и я смеюсь в ответ.

Мы выходим на чистый асфальт, и он отпускает мой локоть, но через пару метров снова начинается каток, и теперь уже мне приходится за него ухватиться, иначе упаду. Но не успеваю я покрепче сжать его за перчатку, как ощущаю пустоту – и слышу какой-то негромкий хлопок.