Алёна Алексина – Суть вещи (страница 76)

Я снова ржу. Никак не могу остановиться. Высоко поднялся? Так все люди, которые опускаются ниже некуда, про себя думают? Высоко поднялся?!

– Нет, все равно не понимаю. Есть миллион способов испортить мне жизнь, – наконец говорю я. – Зачем к себе так близко подпускать? Нерационально. Никак нельзя было иначе меня наказать, раз я так виновата? Если только… Ах, ну да. Федя. Вы хотели…

– Молодец, Лиза, молодец. – Он качает головой и прищелкивает языком. – Я чуть было не разочаровался в твоих аналитических способностях. Теперь ты понимаешь, почему я на самом деле взял тебя на работу, детка? Город у нас маленький. Тесный городишечко. Следить за тобой труда не составляло. Но мне очень нужно было придумать, как тебя извести. А тут такая возможность – сразу двоих, да еще чьими надо руками!

Мне снова становится ужасно смешно. Жил-был человек, который хотел руками своего врага убить собственного сына, а потом пришел другой человек, убил себя руками первого и свалил все на него. Современная интерпретация античного сюжета. Начали с воздаяния за грехи отцов, закончили божественным возмездием. Античная трагедия 2.о. Вот, значит, как. Чуть подождать – и можно будет увидеть, как появится хор. В роли хора – медиа и соцсеточки. Блестяще.

Пошатываясь от смеха, я встаю и выхожу из кабинета. Теперь я знаю все, что хотела знать, – и гораздо больше, чем могу вместить. Дервиент, убив Даню, не изменился никак.

Слава богу, мне никогда больше не понадобится его видеть.

На следующее утро мы встречаемся с Яном. Ему зачем-то очень нужен Митя, ну так и пусть бы разговаривали без меня. Вообще-то я хотела остаться, разобраться с ложечками и вилочками, отмыть залитые многовековым жиром стенки позади плиты, побыть немного одна, но Мите почему-то не нравится эта идея, и мы едем к нему на работу вместе.

Ян опаздывает, приходит весь всклокоченный, с помутнелым каким-то лицом. Он явно не брился несколько дней и теперь все время скребет щеки пальцами, извлекая отвратительный звук, напоминающий шуршание гадючьей трещотки.

– Пришел спросить, что там у вас случилось.

– А Тим что говорит? – осторожно интересуется Митя.

Ага, вот сейчас мы все и выясним.

– Тим отмораживается, – чуть громче обычного отвечает Ян. – Даже встретиться отказался! Только один раз ответил. Написал, что не готов. А теперь вообще трубку не берет. Мне бы хотя бы понять…

И тут у Яна звонит телефон. Все люди как люди, а он ту самую мелодию звонком поставил. Я вспоминаю бабушкино любимое выражение про микроскоп и гвозди. Наконец-то мне становится ясна его выпуклая иллюстративность. Теплая нежность нот – и рингтон. Дельфин – и стиралка.

Ян подносит трубку к уху, некоторое время молча слушает, но по его виду совершенно ясно: что-то не так. Митя ловит его взгляд, вопросительно поднимает брови. Ян включает громкую связь. Я слышу голос Тима:

– …что не хочу быть один, понимаешь? Поговори со мной? Где ты сейчас?

Ян делает дикие глаза, подносит пальцы к губам и отвечает:

– Я дома. Я сейчас приеду. Ты подожди, пожалуйста, ты только подожди меня. – Он вскакивает и подгребает к себе воздух ладонью. Этот жест означает “Идем скорей со мной”. Но Митя не двигается, и я тоже. Хотелось бы понимать, что вообще происходит.

– Нет, слушай, не нужно, ты не приезжай, ладно? – говорит Тим, чуть помолчав. В трубке слышен какой-то плеск. – Не приезжай, пожалуйста. Ты приедешь, и тогда я не смогу. Ты просто поговори со мной, побудь просто рядом, ладно?

И тут Ян вздергивает рукав и, глядя на Митю в упор, резко рубит поперек обнажившейся руки ребром ладони другой, будто разрезает руку пополам.

– Тим, послушай, – говорит он, сбиваясь, поднося телефон поближе к губам, будто это улучшит слышимость. – Послушай меня, просто послушай. Не надо, слышишь? Ты не должен. Говори со мной. Я тебя удержу. Я не хочу, чтобы ты смог. Мы же только… Тим, слышишь, мы же только снова нашлись, а? Пожалуйста, не бросай меня.

Голос его срывается, в глазах встает вода, срывается вниз по щеке.

Митя наконец вскакивает, хватает куртку и свой телефон, и мы выбегаем в коридор.

– Послушай, – говорит Ян, на бегу переводя телефон с громкой связи в наушник. – Послушай, я сейчас приеду. Ничего не говори. Вылезай из этой ванны. Нечего тебе сидеть там одному. Десять минут, слышишь? Дай мне десять минут! Пожалуйста, прошу тебя!

Митя заводит машину. Но даже сквозь рокот мотора прорывается тихий звук – Тим прервал звонок.

– Трубку бросил, – не своим голосом говорит Ян. – Сказал: “Приехать все равно не успеешь, мог бы просто побыть рядом”. “Слишком тяжело, – говорит, – когда тебя так держат”. И трубку бросил. Гони! Гони!

Ян снова и снова набирает номер Тима, но Тима в трубке больше нет, только чужая равнодушная женщина рассказывает про недоступность абонента.

Митя старается как может: объезжает пробки по каким-то переулкам, беспрерывно сигналя, летит на красный, протискивается сквозь строй других машин, но в подъезд Тима мы попадаем только через двадцать шесть минут и семнадцать секунд.

Одним точным ударом Митя вышибает дверь, Ян несется мимо нас в ванную, мы вбегаем за ним.

В ванной тепло. Закрыв глаза, Тим спит, до обведенных чем-то синим глаз погруженный в ярко-алую, чернеющую у предплечий воду. Его волосы тихонько шевелятся, облепленные пузырьками воздуха. Вес Тима – примерно шестьдесят пять килограммов, получается, крови в нем от четырех целых двух десятых до пяти целых шести десятых литра. Около двадцати процентов от этого количества сейчас находится вне его тела.

Телефон лежит на его животе, в нескольких сантиметрах от поверхности воды. Его экран черен и пуст.

Митя отталкивает Яна, хватает Тима за руку, вытаскивает его на кафель – грубо, не боясь разбудить. Телефон падает рядом и разбивается. Предплечья Тима расчерчены вдоль, как по линейке. Руки падают на пол, разваливается глубоко прорезанная плоть.

Митя отпинывает телефон в угол, опускается в лужу рядом с Тимом, ищет на его шее пульс, подносит к лицу и груди ухо, потом вдруг яростно упирается ладонями в грудную клетку, несколько раз изо всех сил придавливает ее к полу. Слышится влажный хруст.

Тим не просыпается. Зато Ян, будто очнувшись, берет Митю за плечи и тянет на себя. Митя отбрасывает его руки, продолжает ритмично давить Тиму на грудь. При каждом толчке мокрая кожа Тиминой спины будто присасывается к кафелю, а потом отстает от него с ужасным хлюпающим звуком. Даже мне ясно, что Тима так не разбудишь.

Ян наматывает Митин свитер на кулаки и вздергивает Митю вверх. Очнувшись, Митя отходит, отряхивает колени, будто так их можно высушить. На его место садится Ян. Осторожно, опасаясь сделать больно, он берет Тима за руку и сплетает его пальцы со своими.

Митя выходит из ванной и бредет в прихожую. Очевидно, он решил уйти, и я пытаюсь понять, идти ли мне с ним или остаться с Тимом.

Пока я думаю об этом, Митя поднимает с пола дверь и кое-как заслоняет ею зияющий проход – словно пещеру камнем заваливает.

…Тима увозят ближе к обеду. Ян бродит по пустой квартире: то идет посмотреть на ванну, в которой так и стоит бурая остывшая вода (выпустить ее он не разрешает), то садится за пианино, включает его, играет несколько нот, но тут же выключает и продолжает мотаться из угла в угол. Мы ходим за ним как привязанные, только стараемся, чтобы не было слышно наших шагов.

В одну из таких прогулок Ян вдруг ложится на кровать Тима, подгребает под себя его подушку, сжимается в комок – но тут же вскакивает. Куда дальше? Снова в ванную? В кухню?

Но нет. Он зажигает свет. В его руках какой-то листок. Он внимательно смотрит на него пару минут, вертит его туда-сюда, потом комкает, отбрасывает – и выбегает из комнаты. Митя бежит за ним, а я поднимаю листок с пола, расправляю его на ладони. Он совсем маленький и какой-то желтый, с бахромой в том месте, где его оторвали от родного блокнота. Читать тяжело – написано очень неаккуратно. К тому же, чтобы уместить все слова, Тиму пришлось в каждую линейку втискивать по две строчки. Даже видеть такое невыносимо, но и глаза отводить нельзя.

“Здесь то, что я не смогу сказать тебе сам, – пишет Тим. – Мы встретились с ним после стольких лет, и вдруг оказалось, что мы все еще родные друг другу. Если он предал меня, почему это я чувствую себя предателем? Он мне сказал: «Помнишь, детка, как нам было хорошо? За что ты со мной так?» И я не знал, что ответить. Не придумал. Мне слишком больно, никогда такого не было, и наркота в этот раз не выход, я точно знаю. Да и не хочу больше туда. Проще и быстрее просто прекратить все. И честнее. Короче, не знаю, как написать, напишу как есть. Когда мы приехали в тот дом, мы поговорили, а потом он предложил мне развлечься. Предложил Федю. На сладкое, так он сказал. Начал его раздевать. И тогда у меня встал. Блять. Я стал таким же, понимаешь. Я захотел его убить, прямо там. Или чтобы он меня убил. И тут приехали вы. Я знаю, когда ты становишься таким, это не лечится. Я всегда считал, что таких сразу надо убивать, пока они кого-то не искалечили. На сладкое. Блять. Я эту его фразочку все время слышу. Не могу больше. Сколько было таких детей у него? А сколько их вообще – таких уродов, как он? Мы с тобой знаем. Мы знаем. И я не хочу вставать в их ряды. На них надо объявить охоту. Убивать их со всей возможной жестокостью. И я решил начать с себя. Я должен был понять еще тогда. Когда встретил тебя. Сколько тебе было? Двенадцать? Одиннадцать? Я не помню. Но знаешь что? – Приходится поворачивать листок против часовой стрелки: последняя фраза написана по его тонким полям. – Ян. Это очень важно. Если у тебя хоть раз вставал на мальчишку, ты тоже должен”. Записка обрывается, и я, как пару минут назад Ян, верчу листок в руках, но больше на нем нет ни слова. Это все.