Алёна Алексина – Суть вещи (страница 68)

Когда ей только исполнилось девять, в бабушке вдруг проснулась вера, необъятная и всепоглощающая, как у всякого неофита. Бабушка начала таскать Лизу по церквям, выстаивать с ней молебны и всенощные. Однако невыносимые часы в темной душной людской толще быстро превратились в любимое время удивительных и загадочных, не подлежащих расшифровке, но оттого еще более притягательных историй, стоило только Лизе разглядеть за чужими черными плечами и головами чьи-то обнесенные светом прожекторов неясные лица. Лиза быстро догадалась, что так изображают только тех, кто сумел стать символом самого себя, нулем, возведенным в нулевую степень, – именно степень-то и сияет над их головой, а никакой не нимб, это же ясно.

Лизе совершенно не улыбается очутиться на какой-нибудь иконе, но возвести единственный оставшийся за душой нуль в нулевую степень она бы сейчас не отказалась – так она станет больше, чем в любой другой степени, потому что перестанет быть определена и сможет быть равна чему угодно. Отличная вышла бы карьера – из килобайта-то. Хотя обычно Лиза мало что так ненавидит, как вонючую неопределенность, но в нынешней ситуации она могла бы означать надежду – и возможность самостоятельно определить, чему по итогу событий будет равна Лиза, если, конечно, ей удастся выбраться из этого внезапного ниоткуда.

Если, конечно, удастся выбраться.

Лиза вдруг вспоминает Жанну Петровну Полецкую, разрез в небе – и тот момент, когда ее лицо внезапно обтянула рыхлая колючая мешковина. Она сопротивлялась, билась изо всех сил, громко предупреждала, что бить ее нельзя, но выбранная стратегия явно оказалась неверной, потому что затем голову разнесло на маленькие кусочки и больше ничего припомнить не удается.

В ноздри проникает острый запах земли с примесью плесени. Лиза жадно втягивает его – еще и еще. Ее похоронили, взяли и похоронили, она читала про такое, Гоголя так же вот закопали, не разобравшись. Кислород скоро закончится. Никакая степень ей не светит, даже захудалая какая-нибудь, отличная от нуля.

Лиза пробует пошевелиться, но ничего не получается – чтобы шевелиться, нужно тело, а тела все нет, – но что же тогда похоронили?

Вдруг она слышит какие-то скрипы. Что и где именно скрипит, разобрать не получается, зато голос звучит отчетливо: “Да, отследили, как ты и сказал… От его дома вели… Да нет же, никто не видел… Упаковали и увезли, как договаривались. Могу и мочкануть. Слы, можт, она уже и сама. Она когда орать начала, я ей двинул как следует. Можт, перестарался. Со вчерашнего дня тихо. К вечеру пойду туда, если раньше не очухается и шуметь не начнет. Ну и там, ну, по ситуации. По темноте, если что, вывезу, как обычно. В подвале нельзя оставлять, весь дом протухнет. Ага, созвонимся”.

Эх, Лиза ты Лиза, зачем на телефоне навигацию включила, почему не сообразила выключить?

Запах плесени замещается острой болью в затылке – о, голова нашлась. Лиза давит собственный стон. Оказывается, ее еще не похоронили, но сейчас придут убивать. А потом и похоронят. Ну и слава богу, по крайней мере, последовательность не будет нарушена и голова, скорее всего, болеть перестанет. Интересно, как часто в новости просачиваются пророчества?

Лиза пробует открыть глаза – о, у нее остались глаза! На голове все еще мешок, но руки не связаны, так что разламывающаяся на части голова мигом оказывается на свободе, а вот глаза открыть оказывается не так-то просто: ресницы слеплены, никак не разодрать, и Лиза принимается отколупывать присохшие к ним крупинки – в цементный раствор ее окунули, что ли? – одновременно напрягая и расслабляя веки. Быстро становится смешно – Лиза представляет себе курс упражнений по развитию мышц ресниц. Под конец курса она смогла бы ведра с водой к ресницам привязывать и так ходить. Сколько пользы для работы! Смеяться очень больно, но не больнее, чем голова и глаза.

Наконец веки удается рассоединить. Правда, от этого никакого проку – все равно ничего не видно. Или она ослепла? После травмы головы такое бывает, Лиза читала.

Она ощупывает себя, как рыбку, начиная с головы – не торчат ли где кости. На затылке быстро отыскивается рассеченный участок кожи, Лиза засовывает палец под лоскут, ладонь становится горячей и мокрой, но кости, кажется, целы, а это уже хорошо.

Наскоро обтерев пальцы колючим мешком, Лиза продвигается по собственному телу – находит живот и спину, добирается до ног, руками подтягивает их к животу и разминает легонько, пока в них не просыпается адская электрическая боль, на время заглушающая даже боль в голове. Тело найдено, тело на месте, пора исследовать подвал.

Лиза подползает к стене. Стена ледяная и сырая, она будто дышит Лизе в лицо. Лиза проводит рукой по влажной поверхности, натыкается на неошкуренную деревянную полку. Пара заноз – невелика цена за ощущение живого дерева под пальцами, но удача быстро кончается: полка уставлена противными гладкими банками, и Лиза прекращает исследовать стену, мало ли что еще нащупаешь, так недолго и вскрикнуть, а отдавать жизнь за возглас отвращения было бы крайне непредусмотрительно.

Лиза ползет в другой угол, осторожно шаря руками перед собой. В ноздрях появляется какой-то новый запах – резкий, ясный, рыжий, но рыжина совершенно не такая, как у праздничного и лукавого запаха иностранной монетки с парадным женским профилем на аверсе, завалившейся за подкладку зимней куртки и позеленевшей там к следующей зиме. Монетки пахнут легкими шелковыми кудрями, а здесь скорее жесткая пакля с ссохшимися окровавленными волокнами. Совершенно иной рыжины запах, будничный и честный. Так пахнет от ножей в мясных рядах. Лиза хорошо знает этот запах.

Тот человек в туфлях из пупырчатой кожи, он учил ее различать цвета. Лиза оказалась в его власти, потому что не хотела разговаривать, а он должен был ее починить.

Говорить-то она не говорила, а понимать, конечно, все понимала и, когда он просил ее выбрать синюю карточку, послушно вытягивала ее из стопки. Правда, иногда все-таки ошибалась и выбирала зеленую – особенно когда он клал их рядом. И когда она ошибалась, он поступал с ней так, как взрослым с детьми поступать не положено.

Лиза быстро сообразила, как незаметно пометить карточки, чтобы путать их пореже. Однако синий был самим собой только у того человека на карточке, а каждая живая вещь обладала своим собственным, уникальным цветом, и Лиза понятия не имела, как определить цвета людей и вещей, не пытавшихся учить и наказывать ее. У них цвет, представлявшийся ей синим, мог называться как угодно.

Тот человек твердил ей, что она ошибается и цвета подобны людям – все одинаковые, какой ни возьми. Теперь, очутившись в месте, где нет вообще никакого цвета, Лиза вдруг чувствует, что потратила жизнь не зря. Она доказала, что все это время была права: сам на себя похож только мертвенно-белый – цвет человеческой кожи, отжившей свое. А если взять рыжий, окажется, что он постоянно разный и нет тут никакой константы, хоть убей.

Интересно, думает Лиза, теперь каждое желание будет вот так исполняться? Пожелала убежище, чтобы ни с кем не разговаривать и не видеться, – пожалуйста тебе, темный подвал. Зато теперь сколько угодно времени, чтобы все спокойно обдумать. Только нужно поаккуратней со словами, выражения типа “хоть убей” временно под запретом.

Боль в ногах стихает понемногу, и Лиза обнаруживает лестницу. Еще несколько заноз – вот и щелястая крышка. Лиза приспосабливает нос к одной из щелей, принюхивается. Надо же, свет сквозь крышку не проникает, а запах – сколько угодно. Зато выясняется, что переживать насчет того, что дом протухнет, не стоило бы – он уже протух. Запах отвратительный.

Сверху раздаются шаги. Кто-то проходит прямо над Лизиной головой, по крышке подвала. Деревяшки ощутимо дрожат, и вдруг на Лизино лицо срывается что-то живое и прохладное, скользит по подбородку, проворно огибает шею, проскальзывает за капюшон и скатывается по голому позвоночнику вниз.

Барьеры обрушиваются прямо Лизе на голову. Она кричит так, что у самой закладывает уши.

Резко вскочив, она снова ударяется затылком – видимо, об лестницу – и яростно вытряхивает из одежды то, что туда упало, а потом спотыкается обо что-то тяжелое и падает плашмя. Пальцы на ноге сворачивает невыносимая боль, и Лиза снова кричит, потому что уже все равно, пусть убьют, только пусть выпустят отсюда.

Не переставая кричать, она шарит по полу, пытаясь найти то, обо что она споткнулась, нащупывает тяжелый и острый железный клин с продолговатой прорезью в толстой части и, ухватив его поудобнее, лупасит им по глиняным стенам, по лестнице, по полке с ненавистными банками. Во все стороны летят щепки и осколки, врезаются в ее лицо и руки, но ей уже все равно, все равно, все равно.

Сверху раздаются какие-то крики. А поздно, чувак. Спускайся-ка лучше к Лизе. Лиза и тебя разнесет на щепки и соленые огурчики.

Тяжело дыша, она прислоняется спиной к сырой стене. Вокруг нее встает подвальная чернота, мертвая вода – тяжелая, горячая, черная. Лиза чувствует себя ядерным реактором. Возможно, она все же умерла – и за какие-то неясные заслуги удостоена чести сохранить в своем сознании память об умершей себе. Хорошо бы целиком превратиться в воду – самое слабое из существ, но и самое непобедимое одновременно. Непобедимость воды – это и есть идея нуля в нулевой степени, а ее символ – человек с неопределенным лицом и ярким кругом света вокруг головы. Хорошо бы такой круг света и Лизе сейчас. Но ненадолго, не навсегда.