Алёна Алексина – Суть вещи (страница 67)

– Сколько, говоришь, тебе лет?

– Одиннадцать.

– А мать сказала – двенадцать.

Лиза шумно вбирает носом воздух.

– Почти двенадцать, – после секундного замешательства поправляется Даня. – Еще не исполнилось, семнадцатого декабря будет.

– Дрочишь уже? – спрашивает Владимир Сергеевич, поочередно обстукивая Данины колени.

Лизе кажется, что она ослышалась. Даня только коротко вздыхает.

– Ладно, понятно, можешь не отвечать. Снимай футболку и трусы, тут тепло. Носки можешь оставить.

Даня на секунду замирает, но потом спускается на пол и снимает с себя оставшуюся одежду. Лиза разглядывает его носки – высокие, почти до коленей, черные, а на левой голени какой-то маленький яркий рисунок, издалека не разобрать.

Владимир Сергеевич отступает на пару шагов, пристально осматривает Данино тело, и в этот момент Лиза вдруг слышит, как один из оперативников, чертыхаясь, тычет в кнопки пульта, прибавляя громкости на телевизоре.

Лиза оборачивается на звук. Там только что шел какой-то бессмысленный сериал, но теперь на экране маячит встревоженная телеведущая, а на стене позади нее всплывает огромная черно-красная надпись “Экстренное сообщение”.

“Прослушайте экстренное сообщение”, – слышит Лиза и тут же фыркает. Совершенно незачем дублировать голосом то, что уже написано. За такие вот штуки она и не терпит телевизор – вечно они к каким-то дебилам обращаются.

По экрану ползет линия субтитров: “сообщает пресс-служба ГСУ СК РФ по Пермской области. По словам очевидцев, злоумышленник напал на”, и в этот момент лицо телеведущей вдруг съеживается и уезжает в крайний левый угол, а экран заполняется увеличенным фотопортретом – черно-серые зерна, скошенный уголок.

Один из оперативников сдавленно ахает, будто в солнечное сплетение получил. Информация проникает в Лизу замедленно. Она будто смазывается, расплывается, как быстрое действие, снятое плохой камерой. Но наконец доходит и до нее. Лизе становится очень страшно. Она вдруг думает о бабушке. Что если бабушка смотрит сейчас телевизор? Что если и она видит это фото, то самое фото, которое Митя спрятал в сейф, перед тем как изменить пароль со сложного на элементарный?

Один из полицейских подъезжает поближе к телевизору, сплевывает что-то невнятное, смотрит на Лизу, потом снова на экран.

Страх перемещается в пальцы, и Лиза несколько раз с силой проводит ладонями по шершавым рукавам толстовки и по грубому льну брюк. Она внимательно смотрит на ведущую, следит за ее подрагивающими губами. Только бы не разрыдалась. Это было бы крайне неуместно и может стоить ей работы.

На всякий случай Лиза ощупывает карман. Паспорт на месте. Если бы только у нее был телефон. Лиза бросает взгляд на Тима и тут же отводит глаза. Он подходит и зачем-то хлопает ее по плечу.

– Бить нельзя, – бормочет она, отстраняется, и Тим, помедлив секунду, молча возвращается на свое место и снова смотрит на один из мониторов – тот, на котором Владимир Сергеевич медленно ощупывает полуголого Даню, развернув его к себе спиной.

Лизе очень не хватает света, воды и возможности убежать. Во что она впуталась – и зачем впутала в это остальных? Что теперь будет?

– Лиза, послушай меня. Это какая-то ошибка. Но мы давай не будем отвлекаться. Не могу я один…

Слова Тима звучат так нелепо, так непохоже на него, что Лиза послушно разворачивается к экранам. На крайнем правом Владимир Сергеевич наклоняет и укладывает стоящего перед ним Даню грудью на массажный стол. Одной рукой он ощупывает выпирающие кости Даниного таза, а другой поглаживает себя по встопорщившейся ширинке. Лиза изо всех сил вслушивается в еле слышный звон своих браслетов. Лишь бы не закричать. Страшный фильм всегда можно выключить, но она много раз обещала себе, что этот досмотрит до конца.

Ночью, валяясь без сна – кстати, когда она спала в последний раз? – Лиза вдруг подумала: а если они все ошибаются? Вдруг Владимир Сергеевич не делает ничего такого, в чем они собираются его обвинить? С одной стороны, смехотворно сомневаться, когда столько свидетельств и улик, но Лиза за это время разучилась верить не только словам, но и вещам. Чтобы удостовериться, она должна увидеть собственными глазами. Теперь она видит. Хочется ей или нет, но сомнений не остается.

Владимир Сергеевич укладывает Даню на кушетку животом вниз. Даня постанывает. Предполагалось, что это будут стоны боли, но Лизе кажется, ему нравится то, что происходит. Он чуть заметно приподнимает зад от кушетки, а затем слегка раздвигает ноги.

– Готов поклясться, у него самого стоит, – вдруг раздается голос Тима за ее спиной, и в этом голосе дрожит что-то такое, что подбрасывает ее и разрывает пополам.

Она вдруг осознает, что не станет досматривать. Что бы там ни произошло, ее план выполнен, видеозаписей хватит, чтобы обвинить Дервиента. Ее дело сделано. Можно уходить. Не пауза, нет. Стоп. И эскейп. Она заслужила.

Лиза хватает куртку и рюкзак и выскакивает за дверь. Догонять ее не станут, все очень заняты, но она все равно чуточку прислушивается, пока бежит по лестнице, и только выскочив на улицу и хлебнув ледяного воздуха, который лупит по мокрым щекам так, что они тут же становятся горячими, перестает ждать оклика и просто бежит по улице. Она все сделала правильно. Теперь все закончилось, и можно в больницу, к бабушке. Лиза сядет на пороге и будет сидеть там, пока ее не впустят.

Она снова оказалась слабачкой. А и плевать! А и пусть! Одно дело – заставить себя дочитать страшную книгу, из которой в любой момент может вывалиться какая-нибудь дрянь, другое дело – смотреть на подобную дрянь, понимая, что все происходит на самом деле и что ты никак это не контролируешь, не можешь вмешаться, никак не предотвратишь. Осознавать реальность полной потери контроля – вот что самое страшное.

Лиза бежит по улице, но вместо серых сугробов и черных деревьев видит встопорщенный Данин зад. Как это прекратить? Нужно отвлечься, срочно. Нужно… Да, нужно спросить Митю, что он имел в виду, когда сказал: “Это твое так называемое агентство” – и кавычки в воздухе пририсовал. Пусть он уже перестанет играть с ней в Льюиса Кэрролла. Пусть наконец вспомнит, что математик в их паре не он. Пусть объяснит, зачем передал ее фото журналистам. Зачем сказал им, что ее похитили.

Вот бы найти какое-нибудь убежище, затаиться там на время, никого не видеть, ни с кем не говорить, обдумать все как следует. Лиза будет думать, думать, думать, думать – и наконец разберется во всем сама.

Она бежит уже вдоль больничной ограды, когда навстречу ей из каких-то боковых ворот выходит женщина, поднимает на Лизу лицо, и под ее взглядом Лиза резко тормозит, чуть не падает, а в голове взрываются отчаянные гудки машин.

– А, это вы, Лиза, – бросает Жанна Петровна спокойно, даже равнодушно. – А Коля умирает. Его машина, когда вы к нам… А меня к нему даже…

И вдруг голос ее срывается, она зажимает свою гигантскую раззявившуюся пасть варежкой, огибает остолбеневшую Лизу и убегает – так же быстро и непоправимо, как убежал ее сын.

В окне больницы вдруг отражается небо – будто кто-то полоснул по тучам бритвой, и в гладкий серый разрез вывалился неприлично яркий кусок, не предназначенный для чужих. Он сияет так, что ломит глаза, но тучи стремительно летят навстречу друг другу, что вообще-то противоречит всяким научным представлениям, и разрез срастается и исчезает – так же внезапно, как и появился.

До больницы рукой подать, в одном из ее окон – бабушка, но Лиза больше не может двигаться. Мелкие ручейки лжи, подбиравшиеся к ней все это время, сливаются в невыносимо грязный поток вранья и затапливают ее с головой, и она охотно исчезает под ними, даже не пытаясь сопротивляться. У вещей, как и у неба, собственной воли нет, их можно заставить лгать, а вот люди – люди выбирают лгать сами.

Вокруг становится все темнее. Зимой сумерки приходят очень рано, иногда день даже начаться не успевает. Только что была ночь, следом за ним было утро, тоже совсем недавно, а сейчас Лизе кажется, что вокруг темно так, что вот-вот зажгутся фонари.

Вдруг что-то сильно толкает ее, она заваливается на больничную ограду, больно ударяется головой, и в этот момент свет заканчивается совсем, а спустя секунду заканчивается и воздух.

Удивиться Лиза не успевает.

Часть III

Вещь не есть ни один из ее признаков, ни все ее признаки, взятые вместе.

Лиза всегда находила убежище в каком-нибудь уголке тысячи двадцати четырех. Это было ее любимое число, маленький куб-килобайт, два в десятой степени, а в двоичной системе счисления – единица с десятью нулями. Килобайт выражал ее собственную сущность, как никакое другое число. Впрочем, думать об этом следовало осторожно, потому что от таких мыслей Лиза тут же оказывалась на неогороженной площадке высоченной башни и иногда теряла там сознание, а такое поведение удобно не везде.

Сейчас Лизе, может быть, и хотелось бы потерять сознание, но ощутить себя килобайтом никак не удается. Наверное, это потому, что она не чувствует больше ничего – ни высокой древней башни, из которой то и дело выпадают выщербленные камни, ни рук, ни ног. Однако, хотя тело куда-то делось, сознание остается на месте. Лиза мучительно подбирает происходящему объяснение. Очевидно, у килобайта отняли единицу, остались одни нули, да и те истаивают по одному, пока не исчезают без следа. Лиза еще существует, но теперь уже где-то в нигде.