Алёна Алексина – Суть вещи (страница 65)

Лиза хватает с вешалки куртку, впрыгивает в ботинки.

Он не понимает, ни черта не понимает. Все пропало. Ничего уже не придумать.

Иногда замки открываются очень быстро.

Этажом ниже Лизу догоняет грохот захлопнувшейся двери.

Во вторник Лизе довольно сложно вспомнить, что она делала накануне. Последовательность событий смялась, сплющилась между бесконечными стиркой и глажкой, беготней с этажа на этаж и полным домом рабочих, которые наконец пришли починить ступеньку и наладить фильтр в бассейне. Каждую свободную минуту Лиза куда-то торопится, что-то заказывает, кому-то звонит, с кем-то даже ругается – хорошо, что те, с кем она ругается, этого даже, кажется, не замечают. И постоянным фоном в голове стучит: думай, Лиза, думай.

Ночь выходит бессонной. К утру, отбросив разогревшийся до опасной температуры телефон, Лиза наконец вытягивается на кровати – прямо поверх одеяла, чтоб не уснуть, – и пытается сообразить, кто из них первым предложил эту идею, а кто просто подхватил и развил ее, но потом обрывает цепочку. Не так уж это и важно. Главное, что по итогам бесконечных обсуждений и переговоров у них, кажется, вырисовывается вариант, который должен сработать. Небезупречный, конечно. Все на свете может обвалиться в ад в любой момент. Но об этом лучше не думать, лучше катиться по проложенным наспех рельсам, не забегая вперед. Например, сейчас главное – уговорить Митю и Яна с Тимом. Без них ничего не выйдет.

Весь день Лиза гоняет в голове аргументы, готовится отстаивать свою шаткую точку зрения, но, когда входит в Митин кабинет, он даже не дает ей объяснить все как следует.

– Ты просто с ума сошла! – перебивает он. Выпуклую радужку его глаз со всех сторон обступает белок. – Окончательно долбанулась! И извиняться за эти слова не собираюсь, учти! Я против. Категорически. Как вообще ты – ты! – могла такое придумать? Ребенком рисковать!

– Ребенком?!

Даня выходит из-за Лизиной спины, лезет в карман, вытаскивает паспорт – размером больше собственной ладони, швыряет Мите на стол. Митя листает, всматривается в страницу с фотографией.

– Очевидно, поддельный.

– Сам ты поддельный, мудак.

Спустя двадцать минут дурацких пререканий и пару раз попусту закипевший чайник Даня устало говорит:

– Я бы легко без этого обошелся, честно. Мне двадцать пять, я хотел бы быть нормальным мужиком, но вместо этого вижу в зеркале пацана лет двенадцати – и ненавижу его. Он у меня жизнь крадет, понимаешь? Что будет, когда и если до восьмидесяти доживу? Все еще нужно будет предъявлять в барах паспорт?

Митя увлеченно гоняет по базам Данины паспортные данные. Наконец откидывается в кресле, смотрит на Даню в упор:

– М-да, приводов негусто, но есть. Воровство, наркотики…

Даня смеется:

– Негусто – не то слово. Мало кто решается заявить, когда у самого рыльце по локоть в пушку.

– Как так вышло-то, Дань? – спрашивает Митя очень спокойным серым тоном.

Вокруг него лежат какие-то бумаги, он то и дело в них что-то помечает. Лизе ужасно любопытно, что именно, но вмешиваться нельзя никак, разговор только начался, очень легко сейчас его спугнуть. Она сидит на своем диванчике и гоняет браслеты на запястьях, придерживая их, когда голоса Мити и Дани становятся совсем уж тихими.

– Долгая история, – отвечает Даня. – Если вкратце, я себя лет с девяти помню. До этого особо запоминать было нечего, а лет в девять начало болеть. Примерно все болело, от макушки до пяток. Как там говорят? Расплавленный металл в костях? Ну, вот что-то такое, да. И каждый день. И ночь. Я вначале думал, это потому, что меня все время колотят. Потом один из материнских хахалей вроде как пожалел, или надоело ему смотреть, как я корчусь. В общем, он мне выпить предложил. Ну, я выпил. Полегчало маленько. Потом мы шмаль покурили. Вообще стало хорошо. А потом еще всякое делали. – Даня ненадолго замолкает. Потом вздыхает: – Тут сократим. Потом детдом, там обследовали, какой-то диагноз даже поставили, и били не так часто, но болело все равно все на свете, плюс блевал беспрерывно. Был бы девкой, решил бы, что по залету. Жрать, кстати, до сих пор то получается, то нет. Зараза помогает, но ее же еще достать целая история. Ответил я на твой вопрос?

Митя неясно хмыкает, снова смотрит на Даню в упор. Даже наблюдать за таким неудобно.

– Тебе зачем вообще самому-то это все надо? – спрашивает он наконец. – Лиза понятно к чему стремится. А ты?

– Ну, Костян когда мне написал, я, честно говоря, вначале послать его собирался. Брат называется. Хоть и двоюродный, но как-то, знаешь ли. Мало ли чем я на жизнь зарабатываю, это ж еще не повод. Но потом прикинул. Гада на кукан посадить – если это не благодать… Я столько лет мечтал хотя бы одного из них… Таких тварей, как этот ваш, дихлофосом травить надо, и если помочь могу, то это просто блеск.

– А еще? – Митя снова придвигается к столу, перекладывает пару бумажек, бросает на Даню быстрый внимательный взгляд.

– А еще приодеться хочу. Совсем обтрепался в последнее время. Свои деньги на тряпки жалко переводить, а чужие, – Даня сидит к Лизе спиной, но ей слышно, как он ухмыляется, – не жалко. Плюс отпуск шикарный, сам посуди. Года два смогу не отсвечивать, на все должно хватить.

– А еще? – От вопроса к вопросу Митин тон густеет, уплотняется.

– А еще если этот гад меня потреплет как-то, то, может, там, куда вы меня сошлете, будет шанс попасть в больничку, подлечиться немножко. Меня не берут обычно, но иногда удается пробиться – может, ты словечко замолвишь как раз, – и когда прокапают, становится чуть лучше, не так сильно все болит. – Даня привстает со стула, наклоняется над столом и тихонько – наверное, чтобы Лиза не слышала – говорит Мите: – А еще, пока ты снова не спросил, я тебе сам скажу: должен будешь кое-что сверху.

Митя, не поднимая головы от бумаг, отвечает:

– Конечно. Сейчас закончу – и пойдем в магазин. Даня хихикает:

– Того, что мне нужно, в магазине не купишь. Но ты можешь достать.

Митя поднимает голову, чуть отъезжает от стола.

– Да не куксись ты так, – легко, совсем по-детски усмехается Даня. – Мне, сам понимаешь, запас нужен. Чтобы не светиться попусту потом, ну и чтоб гарантии какие. Я слышал, вы, менты, любую дурь из вещдоков можете добыть. Пацаны говорят, многие так промышляют, ну, из ваших.

– Никогда о таком не слышал. – Митя сплетает руки на груди, хмурится. Звон Лизиных браслетов становится все громче.

– Ой ли? Ни за что не поверю. Там усушка, тут утруска. Никто и не замечает. Или притворяется, что не замечает. Ты, кстати, удивишься, Митяй, какие у ваших иногда интересы экзотические.

Митя продолжает смотреть на Даню. Молчит. Даня хмыкает, мотает головой:

– Ты вот смотришь на меня и думаешь: чего не суициднется-то? Я б давно. Я даже пытался. Представляешь, кишка тонка оказалась. Каков каламбур, а? – Даня ржет. – Жопу мужикам-извращенцам подставлять – кишка не тонка, а сдохнуть – тонка. Даже такая говенная жизнь, а все равно.

Митя сжимает губы, морщится. Молчит. Конечно, сейчас откажет.

Но вдруг он отодвигает бумаги и встает:

– Сделаю, что смогу. Понятно? Не обещаю, но и не отказываю. Подожди тут. Лиза, пойдем.

Он берет Лизу за плечо – наверное, чтобы не слышать больше навязчивого звона, догадывается она, – выводит в коридор, набирает воздуха, чтобы что-то сказать, но она опережает его:

– Ты с ума сошел? Наркотики? Может, лучше с лечением помочь?

Митя стоит у окна, сумрак декабрьского дня совсем не освещает его лица. Он молчит, и Лиза молчит, ждет ответа. Наконец он отмирает:

– Есть случаи, когда никак не помочь.

Лиза тоже долго молчит. Некоторые негабаритные мысли тяжело уложить в голове, они слепо тычутся туда-сюда и, как их ни поверни, обрушивают то одну конструкцию, то другую. Это больно.

Спустя двести лет она отвечает:

– Лизе кажется, каждый раз нужно пытаться.

Ее хриплое карканье странно звучит в пустом коридоре.

Дальше все происходит очень быстро.

На периферии сознания чуть слышно и очень недолго жужжит вопрос, каким таким чудом Мите удалось уложиться в несколько дней, когда обычно люди ждут своей очереди месяцами, но Лиза мгновенно отвлекается на другие мысли. Чтобы все организовать как следует (конечно, она не столько организует, сколько наблюдает, но наблюдает деятельно: бесконечно разговаривает с Даней и Тимом, спорит, когда требуется, с Митей, договаривается с Яном; раньше никакой склонности к переговорам она за собой не наблюдала, и теперь, в те редкие моменты, когда она остается одна, она думает о себе со все возрастающей нежностью), требуется масса сил и времени, а после работы что того, что другого у Лизы кот наплакал (она представляет плачущего от усталости кота, и от жалости – то ли к нему, то ли к себе – чуточку свербит в носу).

Утром пятницы все наконец готово. Люди расставлены по заранее определенным позициям. Тянутся и тянутся, но все же заканчиваются последние минуты. Девять пятьдесят восемь.

– Ну что, погнали?

Камеры начинают запись.

Лиза, Тим и два оперативника переглядываются и разом вдыхают побольше воздуха.

В помещении тепло, темно и тесно; пустые темнозеленые стены и высокий серый потолок создают постоянное ощущение, что кислород вот-вот закончится, а поверхность воды еще очень далеко, всплывать и всплывать. Из мебели тут только стол с десятком мониторов, кресла для них четверых и едва слышно бормочущий телевизор – чтобы оперативникам было не так скучно смотреть на экраны, на которых ничего не происходит. Но когда Митя привел сюда Лизу в прошлый раз – позавчера ночью, – она не задумывалась о неудобствах, ее целиком захватил восторг. Подобное везение иначе как сверхъестественным не назовешь: соседний дом, проверенные люди, неограниченные возможности. Как в плохом кино.