Алёна Алексина – Суть вещи (страница 55)
Лизе пять. Лиза не разговаривает. Она не может сказать маме, чего от нее хочет человек в пупырчатых туфлях. А он хочет, чтобы она научилась читать. Но буквы расползаются, как тараканы, а взамен Лиза читает туфли и столик. Он хочет, чтобы она выучила цвета. Но она путает синий и голубой, и тогда он наказывает ее. Плохая Лиза. Так не пойдет. Это никуда не годится. Открой рот, скажи “а”. Шире, шире! Такая большая девочка – и такая глупая. Не смей кусаться.
Лиза срывает с себя наушники. Они мешают вдохнуть. Все здесь мешает дышать. Лизе нужно выйти. Она должна уйти. Лиза нащупывает ручку двери, но дернуть не успевает. В наступившей вдруг тишине раздается громкий щелчок. Лиза открывает глаза. Митя заблокировал центральный замок. Он больше не кашляет, только глаза красные, а лицо почему-то мокрое.
– Знак этот, – говорит он отрывисто, пытаясь отдышаться. – Где ты могла его видеть?
– Выпусти!
Лиза снова и снова дергает ручку двери, но дверь остается запертой – да как же они все задолбали, те, кто постоянно ловит и запирает ее! – и тогда она хватает Митин стакан с остатками колы и выплескивает прямо ему в лицо. От неожиданности Митя громко и глубоко вдыхает и тут же откашливает этот вдох. С его носа съезжает маленький кусочек льда, падает на свитер и исчезает в горчичной шерстяной складке, делая ее шоколадной. Тряхнув головой – брызги во все стороны, – он хмурится и вдруг улыбается:
– Успокойся, пожалуйста. Тьфу ты, салфетки тоже все в коле. Тебе вообще нельзя кофеин! Смотри, что ты натворила! Хрен знает, когда переодеться смогу, буду ходить липкий и сладкий. – Он вдруг смеется, тянется через ее колени, нашаривает в бардачке другие салфетки, вытирается, промакивает свитер.
Лиза ничего не понимает, только дергает ручку дверцы:
– Выпусти! Не выпустишь, Лиза окно разобьет!
– Лиза, тише. Спокойно. Что ты так вскинулась? Этими спиральками все педофильские форумы утыканы, у двух из трех она вместо морды на аватарке.
– А ты? Что ты делал на педофильских форумах?
– Ты всем колой в лицо плещешь, кто гуглить умеет? Доказательства искал. Пытался нарыть инфу на твоего Дервиента. А ты-то что подумала? Что я тоже педофил? Лиза-Лиза… Где сама-то ты их видела?
– Ты с ними?
– Нет, Лиза. Конечно, нет. Был бы я…
– Как докажешь?
– Как можно доказать, что ты не верблюд? Был бы я педофил, держался бы поближе к детям, подальше от некоторых тут. Кажется, на лице царапина. Наверное, льдом. Я, между прочим, чуть не задохнулся. Могла бы хоть как-то помочь.
– Как помочь?
– Ну, кулаком надо было постучать. По груди или по спине, знаешь? Вот так. – Митя легонько стучит по своей груди, слизывает колу с кулака. – Тьфу ты, обидно. Единственный приличный свитер был.
– Бить нельзя.
– А, ну точно. Давай тогда, едем. Время позднее, поспать бы.
– Нужно на вокзал. – Лиза внезапно ощущает, что балеринка не может больше ждать.
– Это еще зачем? Куда собралась?
– Забрать кое-что. Оставила. А теперь нужно забрать. Если еще не выбросили. Шестьдесят восемь часов прошло. А заплачено за двадцать четыре.
В полной тишине Митя везет ее на вокзал и там выпускает из машины. Лиза летит к алым боксам, находит нужный, дважды вводит код, но он, конечно же, не срабатывает. На стене объявление: “Хранение невостребованной ручной клади изъятой из автоматических камер хранения – 8оо,оо рублей за каждые сутки хранения. Обращаться в кабинет дежурного помощника начальника вокзала расположенный на 1-м этаже вокзала”.
– Ручка есть?
– Всегда пожалуйста. – Митя достает из кармана ручку, Лиза дорисовывает в нужных местах запятые, потом они идут куда-то, там Лиза достает из потайного кармана листочек со штрихкодом, Митя отсчитывает деньги, и через пару минут, тысячу шестьсот рублей и “Я уж утилизировать собрался. Согласно правилам, утилизировать можно через…” Лиза получает обратно свой сверток. Быстро-быстро, стараясь не задерживаться взглядом на резиновой ленте, она прощупывает балеринку сквозь простыню – кажется, цела! – и запихивает ненавистный сверток в рюкзак.
– Поедем давай, я тебя домой отвезу, – говорит ей Митя, пока она запирает сверток на все застежки и молнии.
– Вначале к бабушке.
– Времени знаешь уже сколько? Никто нас к ней не пустит.
Ступеньки вокзала гладкие и скользкие, будто их недавно отчистили от снега, а затем облили водой и оставили замерзать. На четвертой ступеньке Лизина нога едет вперед, тело пробивает электрический разряд адреналина, Митя делает какой-то резкий жест, и Лизе, чтобы увернуться от его рук, приходится устоять на ногах, а он теряет равновесие, падает и съезжает на пару ступенек. Лиза добирается до горизонтальной поверхности и терпеливо ждет, пока он встанет и отряхнется.
– Ну хотя бы узнать, как она, можно? – говорит она, когда он наконец распрямляется и натягивает перчатки, которыми отряхивался.
– Можно позвонить. Завтра с утра. – Он заметно прихрамывает, на ходу растирает бедро, шипит сквозь зубы.
– Звонить бесполезно. Никогда никто трубку не снимает. Лиза раньше звонила, целыми днями звонила, а потом поняла: бесполезно. И домой никак не попасть. У Лизы ключей нет.
– Ключи есть у меня, – говорит он, отпирая машину и неловко забираясь в нее. – Что ты так смотришь? Лидия Матвеевна давно мне дала. Сказала, мало ли что.
– Давай, пожалуйста, в больницу заедем. Это же по дороге.
Митя ничего не отвечает, только снова шипит, притормаживает и разворачивается через двойную сплошную. Лиза молчит, сказать особо нечего, но в комиксах раненых и уставших героев обычно отвлекают разговорами. О чем бы спросить.
– Как ты узнал, где Лиза?
– Искал тебя везде. Даже в это ваше агентство, – Митя вдруг бросает руль, обеими руками рисует в воздухе кавычки, машину немножко заносит, – приперся. Ну, ты в курсе. Он мне зачем-то сказал, что ты в Киров уехала. Я ни на секунду не поверил, конечно.
Ох, точно, еще же агентство. Они останавливаются перед светофором, хотя на дороге совершенно никого нет. Лиза вдруг вспоминает, как в позапрошлом году они вот так же ехали уставшие по ночному городу, и Митя проскочил на красный, а потом она плакала и даже кричала, кажется, а он обещал ей никогда так больше не делать. Лиза чувствует благодарность: он помнит, он держит слово. Фары освещают снежные полосы на асфальте – тормозные пути зимы. Тут и там взвихряется поземка – декоративная, как облачка на японских гравюрах. Загорается зеленый, Митя плавно отпускает тормоз.
– Аркадия этого когда из собственного кабинета поперли, он, видимо, проверить решил твои слова. Позвонил шефу моему. Тот, естественно, вызвал меня: так и так, звонили, интересовались, что еще за Ярцева Елизавета, кто вообще такая. Пришлось рассказывать по порядку. Надеялся, что шеф прикроет, когда узнает про тебя.
“Кто вообще такая”… Лиза и сама хотела бы знать, кто она вообще такая.
– И что ты ему ответил?
– Ответил правду: Елизавета Ярцева – человек полезный, талантливый, крайне наблюдательный, неоднократно мне помогала. Шеф ругаться. Развели, говорит, Конан Дойля. А я как-то не думал о тебе в таком разрезе – наверное, потому, что Лестрейдом быть при тебе ужасно не хочется, а я по факту он и есть, если так уж, честно. – Митя едет медленно. Медленнее, чем нужно. Часто вздыхает – очень громко, ужасно нерегулярно. Чтобы не слушать, как он дышит, Лиза считает столбы.
– Ну, в общем, я ему сказал, что пару раз кое-что тебе показывал, вещдоки там, и ты, ну, помогала.
– Пару раз? – Лиза снова сбилась со счета.
– Ты бы слышала, как он меня крыл. “Надеюсь, – говорит, – у тебя хватило ума…” Ну, я в результате вынужден был ему сказать, что нет, не хватило. Терять особо было нечего – я видел, что он не настроен помогать. Пришлось рискнуть. Рассказал, короче, сколько ты нам дел раскрыла. И что было бы с этими делами и со статистикой, если бы не ты. Думал, он меня прямо там уволит из рядов, задним числом. Но он, наоборот, вдруг как-то успокоился, коньяку налил, мне тоже предлагал, чего-то про Юльку начал вспоминать ни к селу ни к городу. Спросил, как мы так с тобой спелись. Как вообще это все вышло. Пришлось рассказывать, как тебя тогда привезли избитую, как потом все у нас повернулось. Ну, и он мужик-то неплохой в принципе. Как-то размяк и, ну, сказал, ну давай, забирай ее. Позвонил там кому надо, договорился, все достаточно оперативно произошло.
На парковке у больницы стоят две полузасыпанные снегом машины. Митя пристраивается поближе к выезду.
– Пошли. Сразу говорю: особо не надейся. Время позднее.
Почти все окна черные и пустые, светится только верхний этаж реанимации. Оранжевые отблески лежат далеко в сугробах, между синих теней. Митя пропускает Лизу вперед. Дверь длинно скрипит, закрываясь. Слышала бы бабушка – обязательно спустилась бы смазать петли.
– Удивляют меня, конечно, наши больницы, – говорит Митя, осматриваясь в полутемном вестибюле. – Заходи кто хочет, иди куда хочешь.
– Не слишком много желающих, – возражает Лиза. Она смотрит на ту дверь, из которой утром вышел Макс. Какова вероятность, что она не заперта?
Звуки их шагов отпрыгивают от стен и потолка, как отпущенные на свободу резиновые мячики. Лиза толкает дверь, дверь и правда открыта, в темноте блестит знакомая лестница.
– Я же говорю – бардак, – вздыхает Митя. – И что будем делать? Каков план? Ворвемся в реанимацию в грязной обуви и верхней одежде?