Алёна Алексина – Суть вещи (страница 41)

– Это отсюда! Мобильник ваш!

Лиза достает из кармана телефон. Так и есть, это он. Тринадцать пропущенных звонков и шесть эсэмэсок. Все от Макса. Лиза зажмуривается, хоть и знает, что сообщения никуда не денутся, придется их читать. Стас смотрит на нее, не отрывая взгляда, Лиза не хочет читать при нем, но как уйти и куда, тоже не знает. Ноги начинают подмерзать на холодной плитке. Нужно было надеть шпильки, Лиза. Все лучше, чем босой тут стоять. Но кто ж знал.

– Что-то срочное? – наконец не выдерживает Стас.

Наверняка срочное, конечно. Иначе Макс не строчил бы смс. Наконец Стас вздыхает и уходит в кухню. Лиза слышит, как льется вода и хлопает дверцами холодильник.

Оставшись одна, Лиза вдыхает поглубже и жмет на крохотный прямоугольник. “СРОЧНО в больницу!!!!!! – пишет Макс. – Бабушке ночью ХУЖЕ!!!! Гарантий НИКАКИХ В реанимации про ТЕБЯ договорился. Срочно!!!!!!! в больницу”.

Теперь Лизе ужасно хочется выбросить этот телефон, который кричит на нее голосом Макса и показывает ей эти бессистемно разбросанные многоноготочия, тыкает в глаз кольями восклицательных знаков. В прошлый раз, когда бабушка оказалась в реанимации, Лиза колотилась во все двери, но Макс с ней даже разговаривать не хотел, сразу отказал, а теперь сам колотится, чтобы она в больницу пришла, на все готов. Что-то здесь не так. Нужно разобраться. На кухне закипает и щелкает выключателем чайник. Лиза бросает телефон на куртку и идет на звук.

– Так вот, Лиза, – говорит Стас, усаживаясь за стол. – Я о вас наслышан всякого, говорят, вы отличный специалист, но ваши диагнозы – сами понимаете, хотя тут, видите ли, нам выбирать не приходится, так что – съешьте бутерброд! (Лиза послушно берет что-то с тарелки и откусывает, стараясь вначале прожевать, чем проглотить, и вообще вести себя прилично) – так что предлагаю вам ситуацию заведомой взаимной выгоды. Оглядитесь, поработайте недельку – и посмотрим, насколько мы вам подходим, а вы, извините, нам, потому что, сами понимаете, дочь и все такое… Понимаете же, да? – И он пододвигает к ней тарелку.

– Да, – говорит Лиза, с трудом сглатывая бутерброд. Испытательный срок. Хорошо, что неделя, а не, к примеру, день. Будет время сообразить, что тут вообще к чему. Показать себя с лучшей стороны.

– В случае недопонимания, – вдруг говорит Стас, – оставляю за собой, так сказать, право попросить на выход немедленно. Сами понимаете.

Да, думает Лиза. Конечно, понимаю. Никакой недели. Облом.

– Условия в целом стандартные, да? По оплате уже обсудил, тарифы ваши знаю. Накину треть сверху, пока не разберетесь с нашими, так сказать, авгиевыми конюшнями. Согласны? – Он встает и отодвигает стул.

Симка и телефон левые. По карточке ее не задержали. Стас узнал о ней из агентства. Бабушка на агентство полицию не навела – то ли забыла, то ли не успела. Получается, у Стаса, если сидеть тихо, найти ее не должны. В больницу нельзя. Да и не вырваться отсюда в больницу – сразу вылетишь.

– Согласна, – говорит она быстро, пока он не передумал, и на всякий случай берет себе еще бутерброд. Колбаса ужасно твердая и жирная, но зато настолько острая, что язык дерет, так что Лиза спокойна: сколько бы она в этом холодильнике ни пролежала, отравиться ею все равно шансы невелики, а вот к плесневелому сыру у Лизы вопросы посерьезней, хотя она вдруг вспоминает, как почти такой же сыр выкинула у Яси, а оказалось, что его таким и купили, прямо с этим вот запахом. Крику было. Видимо, и этот такой же. Лиза тянется к сыру, но Стас ее опережает:

– Ох, нет, погодите, это мы выкидываем. Простите, не заметил.

Он выдергивает тарелку из-под Лизиных пальцев и вываливает оставшиеся бутерброды поверх выползшей из мусорки горы.

– Как видите, в холодильнике тоже давно конь не валялся. Или наоборот – валялся, раз мы договорились, что у нас конюшни. – Он так заразительно смеется, что Лиза тоже улыбается в ответ.

Стас ей нравится. У нее теперь есть крыша над головой, и с хозяином явно повезло. Главное – не напортачить. Постарайся, Лиза.

Стас садится обратно на стул, теперь развернув его спинкой как положено.

– Давайте начистоту. Про диагнозы-то я не обидел вас, а?

Лиза выбирает из библиотеки реакцию, наконец улыбается, разводит руками. Все лучше, чем глотать впопыхах или отвечать с набитым ртом.

– Но рекомендации у вас ничего так. Меня впечатлить несложно, было б чем. Но я даже впечатлился от того, насколько впечатлен. – Он опять смеется. Лиза совсем запуталась, но из вежливости показывает зубы, не переставая жевать. – Посижу тут с вами, пока Эля не вернется. Все равно не смогу работой заниматься. На звонки не отвечает. Раньше с ума сходил, больницы-морги обзванивал. А она приходит наутро, как ни в чем не бывало. Постепенно привык. Ну, человечка за ней приставил, не без того. Но толку от этого человечка немного оказалось. Ну, хоть выяснил точно, что не наркота и не криминал. Уже хорошо, да? В общем, не помешала бы женская рука, конечно, что думаете?

Лиза прикрывает глаза в знак согласия, даже сахар в чае размешивать перестает. Вот когда ей бабушкины комиксы пригождаются. Порядочные бабушки учат девочек “Отче наш” и “Богородице Дево, радуйся”, а Лизина бабушка всяким комиксам богопротивным научила, зато как пригождается, а? Лиза довольна.

– Почему смеетесь? Думаете, не пойдет за меня никто? Ну, в такую-то конуру известно – не пойдет. А вот вы нам порядок наведете, Элька куда-нибудь в Америку укатит – спит и видит отца осиротить. Тут-то я развернусь. Вы не думайте, я и раньше пробовал. Оли не стало почти восемь лет назад. И вы знаете, даже не скажу, по кому я больше тосковал, по ней или по сыну. Так хотел, чтоб кто-нибудь мне еще сына родил. Я б его с рук не спускал. Снова назвал бы Львом. Или нет, зачем ему такую страшную судьбу наследовать. Назвал бы Севкой. Всеволод Станиславович! Пышновато, а?

Пышновато – не то слово. Лиза бы не выговорила, наверное. Тринадцать согласных на восемь гласных. Кто такое выговорит?

– Элька шкодная такая была, пока маленькая. Папуська да папуська. Так меня называла. Будете в нижней гостиной рыть, там где-то непременно фотографии найдете. А осталась без матери – и пошла вразнос. Каких только барышень не приводил. Ласковых! Красивых! Страшненьких! Нет, и все. Не допускает посторонних женщин в доме. Ревнует! С предыдущей помощницей потому и не вышло – понятно, да? Как Элька ее изводила! Пока не выжила – не угомонилась. Теперь с нами никто работать не хочет. Ваши вот предложили – Лиза терпеливая. Попробуйте, дескать, Лизу. Ну, я не так, конечно, выразился, но вы же заметили уже, да, что я не то чтобы выражаться силен?

Тут следует согласиться, наверное, так что Лиза отхлебывает и кивает.

– В общем, надеюсь, я вас этими откровениями не обидел. Грешным делом, рассчитывал, что она к вам ревновать не станет. Одна проблема – вы несколько, ну, привлекательнее оказались, чем я ожидал, сами понимаете. Но, будем надеяться, она поймет, что у нас ничего не может быть общего. А вы нас пока спасете, здорово я придумал? Куда годится – в собственном доме тропинки протаптываем: до койки, туалета и холодильника. Завалены по горлышко. А всё за каких-то неполные семь месяцев. Опустились, а?

Он замолкает, и Лиза решает, что самое время обсудить действительно важные вещи. Пока он снова не заговорил.

– Вопрос, – говорит она. – Куда испорченное девать? Надо договориться. Выбрасывать сразу или показать, потом выбросить?

– А как вы обычно поступаете?

– План простой. Вещи сортируются: те, которые можно в порядок привести, и те, которые уже только выбросить. Дальше те и другие хозяевам осмотреть бы хорошо. Решить, нужны или нет. Дальше одни на помойку, другие в прачечную.

– Как у вас все по полочкам. Вот бы на каждую ситуацию в жизни такой план составить. Допустим, дочь отца в грош не ставит, грубит, угрожает. И тут – бац! – пошаговый план действий.

Лиза вдруг проваливается, да так глубоко, что чай отхлебывать забывает. Тысяча сто двадцать третий эпизод сменился тогда тысяча сто двадцать четвертым – эпизодом, когда появился купол.

– Как ты можешь быть такой тупой? – орали они ей в лицо.

– Вы сами тупые! Тупые и злые! Дифференциала от интеграла не отличите! Тупые! – орала она в ответ – обозленная, загнанная в угол, готовая пронести в университет кирпич и поразбивать их злобно хохочущие рожи, чтоб по ним потекла кровь, чтоб им стало не до смеха, чтоб вместо слов из их ртов летели зубы.

– Вот ты уродка психованная, – неслось в ответ сквозь общий хохот. – Еще и чурка, что ли? По-русски сначала говорить научись, потом лезь к нормальным! – Вы почему такие злые? Нехорошо быть такими злыми!

В ответ они ржали еще громче:

– Всех от тебя просто тошнит, малолетка убогая!

– Заткнитесь! Заткнитесь!

Иногда ей удавалось запереться в туалете и пересидеть. Чаще нет. Но однажды кто-то оттащил ее в сторону, протянул бумажный платок и, пока она вытирала слезы и сопли, сказал тихо:

– Возведи купол.

Вначале она приняла его слова за очередную насмешку, рванула лямку своего рюкзака, за которую он ее держал, но он сам убрал руку и добавил:

– Купол. Непроницаемый. Ничего не пролетит – ни физический объект, ни лексема. Обнеси себя куполом. – Он снял с себя наушники и осторожно надел ей на голову. – И перестань с ними спорить. Совсем. Такая стратегия. Соглашайся с каждым третьим словом. – Он соединил руки высоко над ее головой, опустил их вниз, к полу, развернулся и ушел. Лиза запомнила только его тихий голос – и еще кроссовки, но кто тогда носил что-то другое?