Алёна Алексина – Суть вещи (страница 39)

Лиза обходит дровосеков по дуге и быстро ввинчивается в коридорчик между табло, слушая сосредоточенный топот за спиной. Где-то там, на другом конце коридорчика, должны быть кассы. Выхода нет, придется засветить карту. А вдруг всем тут сообщили, что Лиза придет билет покупать, и велели кассирше, как увидит Лизин паспорт, сразу нажать на секретную кнопку под стойкой, чтобы сирена заорала на весь вокзал? Лиза на ходу поправляет сползшие наушники. Воды в бутылке поубавилось, так что и силы в наушниках немного: от сирены не спасет, но хоть убежать время даст.

У касс дровосеки нагоняют и обступают ее с двух сторон. Лиза понимает: когда сирена заорет, уже не дернешься, поймают сразу. Но деваться некуда. Она вытаскивает из рюкзака паспорт, выкладывает на забавный подносик, следит, как подносик втягивается внутрь, в пещеру хмурой кассирши:

– Киров, пять тридцать девять, – и вдруг вспоминает.

Не Киров, Матфей, Матфей! Саша, господи.

“А Я говорю вам: не противься злому”.

– Тысяча девятьсот шестьдесят три, – отзывается ожесточенный динамиком голос кассирши. Год рождения Владимира Сергеевича.

В совпадения Лиза не верит. Не бывает ни знаков никаких, ни знамений, ничего такого. Что это вообще за чушь творится?

Она обхватывает рюкзак плотнее, ждет сирены, но никакой сирены нет и нет, а потом кассирша смотрит на нее через окошечко кассы и спрашивает:

– Платить как будете?

Денег хватает. Лиза выуживает из кармана карту и, помедлив, доверяет ее подносику. Даже остается пятьсот тридцать семь рублей. Кассирша, что-то бурча себе под нос, проводит платеж, велит Лизе ввести пин-код, принтер выбивает на билете Лизино имя, и подносик, пробуксовывая, возвращается к Лизе. Сирена молчит. Лиза украдкой смотрит на злого дровосека, доброму показывает билет и, стараясь не бежать, идет обратно к креслам. Ищите теперь Лизу в Кирове, с удовольствием думает Лиза. Хрен тебе, Матфей, а не вторая щека, мстительно думает она. Хрен вам всем, а не Лиза.

Отпраздновав эту победу, Лиза понимает: спать уже не выйдет, слишком сильно она взбудоражена. Не уехать ли взаправду в Киров, не начать ли все с нуля, раздумывает она, но потом пугается: и опять спать на вокзале, теперь уже на чужом, без возможности купить билет еще куда-то и без надежды найти работу? Лиза выпрастывает ноги из ботинок и обнимает рюкзак, радуясь, что вырезала из него злокачественность простыни и резиновой ленты. Дровосеки растворились в лесу, паспорт припрятан подальше, билет зажат в кулаке – вдруг явятся еще дровосеки, будет чем отбиться. Лиза смотрит в огромные окна, дразня темь, которой ее теперь не достать, и тут внутри Лизы разом гаснет свет.

А секунду спустя резко и ярко включается снова – от непереносимого запаха, навалившегося со всех сторон. Распахнув глаза, Лиза наталкивается на чужой пристальный взгляд.

– Билет! До Кирова, – нащупывая ботинки ногами, зачем-то говорит Лиза – и чувствует, как билет исчезает из ее кулака.

Запах отступает и оказывается охапкой тряпок, из которой торчит синевато-красная голова в невнятной шапочке, а ниже – пальцы, перетянутые ободранными митенками. Пальцы мусолят ее билет, подносят ближе к заплывшим глазам:

– Ишь ты, Ярцева Елизавета, Киров, пять тридцать девять. А ну-ка паспорт гони, погляжу, чо там ты за Елизавета.

И снова подступает к лицу, и хохочет.

Надо уходить.

Но Лиза прижата к креслам, придавлена запахом. Ему навстречу поднимается тошнота, и Лиза катапультируется – вспрыгивает на кресло и тут же перелетает через спинку.

Существо щупает раздутыми пальцами воздух – там, где только что был Лизин рюкзак. Но теперь между Лизой и запахом прочная преграда.

Однако тряпки проворно огибают ряд кресел. Кажется, ног у этого существа будто нет вовсе – оно стремительно скользит над полом, как призрак в ужастиках.

Нужно уходить, пусть даже придется повернуться к запаху спиной.

В последний миг Лиза срывается с места и несется в комнату с фигуркой в штанах, но запах настигает ее и там, врывается в дверь и застывает на пороге.

Лиза дрожит в самой дальней кабинке.

Дверь в кабинку дергается – один раз, но так, что трясется весь ряд перегородок. Затем еще раз.

Это медведь пришел за поросенком.

– Выходи, Елизавета Ярцева! Дай полюбуюсь на тебя, на красотку такую! Заодно подправлю личико-то. Будешь знать, как на чужой территории околачиваться!

Лиза ничего не понимает, ясно одно: медведь сейчас вырвет защелку с мясом, и тогда запах ворвется в кабинку, а для Лизы места не останется.

– Катька, паразитка, а я что тебе говорил про мужской туалет?! – Лиза узнает злого дровосека. – Поссать зайти нельзя, все твоей вонью пропитано. К кому ты там опять пристала? Харэ пассажиров пугать, а то по новой мириться прибежишь, а я уже поду-у-маю.

Голос существа – оказывается, оно Катька – неуловимо меняется. Медведь внезапно отпускает дверь кабинки, оправдывается, удаляется, низко стелется вдоль раковин и зеркал. Поросенок спасен.

Спустя минуту Лиза бежит – рюкзак мерно бьется за спиной – мимо огромной серой реки, мимо любимого краеведческого музея и нелюбимого зоопарка, замедляясь только к мечети – бело-зеленому, на вид совершенно невинному теремочку с серпами на маковках. Нужно было раньше свернуть! Зачем подошла так близко? Мечети опасны! Разве можно луну так близко к звезде подносить? Кто так делает? Приходится вильнуть влево, подальше от тускнеющих золотых отблесков, поближе к приземистому органному залу. Лиза благодарна ему всякий раз, как видит его. Обычно-то органу нужен собор, а соборы Лиза не любит еще больше, чем мечети. Она не может в них находиться, она теряет в них свою единицу и становится пустой вереницей нулей. Архитекторы этого зала – им Лиза тоже благодарна – изо всех сил избавлялись от соборности, даже крылья органу подрезали, и слава богу.

Она останавливается перевести дыхание, провожает взглядом гаснущие фонари. Взгляд упирается в маленькую дверь. Внезапно что-то толкает ее под ребра – иди туда, там не заперто, иначе догонят и схватят. Спрячься! Не давая себе одуматься, Лиза толкает дверь и оказывается в длиннющем коридоре, битком набитом другими дверями. Настоящая (n, у) – выборка, ухмыляется Лиза. Но никаких формул для вычисления нужной двери не потребуется, потому что одна из них открыта, а значит, Лизе туда.

Прижмурив левый глаз, разом взмокнув, Лиза проносится в зеркалах безлюдного вестибюля, вбегает в зал с органом. Тут снова никого, но над органом горит маленький маячок. Лизу несет через море стульев и прибивает прямо к скамеечке органиста. Сквозь органные трубы тоже просачивается свет. Ей вдруг становится ужасно интересно, что там светится. Она огибает гигантский инструмент, отражаясь разом во всех отполированных дочиста – Владимир Сергеевич был бы доволен – цилиндрах, входит в приоткрытую дверцу и забирается по узкой лесенке. Позади органа совсем не так страшно, почти ничего блестящего, только тянутся по стенам бесконечные абсциссы и ординаты тонких деревянных реек. Лиза глубоко вдыхает рассеянное в воздухе дерево. Воздух прохладный и влажный, дереву тут хорошо. Хорошо и Лизе – тесно и никого нет. Лиза так долго мечтала о комнате, которая была бы сделана точно по ее размеру, что теперь вдруг чувствует себя дома. Она валится на узкий пол, уже лежа стягивает с себя рюкзак и, чуточку жалея, что не успела пересчитать сияющие цилиндры, сворачивается вокруг рюкзака, как дракон в своем логове.

Во сне ее обволакивает смутно знакомая музыка; это вода вокруг плещется, догадывается она, пытаясь справиться с набегающими волнами; они ясно пахнут оттертой до блеска грозой, хотя растут и растут, пока не начинают захлестывать ее целиком, но стоит только понять, что они никакого вреда ей не причинят, и перестать сопротивляться, как ее выносит в тихое место – шторм будто остался за стеклом, исполинские пласты сизой воды ворочаются там и тут, а вкруг нее тишь да гладь, сквозь тучи прямо над головой пробивается столб света – он пронизывает всю зеленую глубину до самого дна, и Лиза опускается по лучу, как по веревке, и свободно возвращается по нему на поверхность, снова осматривается, глядит в небо – и поднимается все выше и выше, пока шторм не остается далеко внизу, не превращается в мирно бормочущее серое существо, призванное оберегать и лелеять ее – зеницу ока бури, а потом вода снова становится музыкой, и она, еще не открыв глаз, понимает, что очутилась в той самой пьесе Яна Пахомова, которая днем раньше переселилась из ютьюба прямо ей в голову.

Лиза не торопится открывать глаза. Она растягивается на полу, утыкается носом в теплый рюкзак, пропахший деревом, и, лежа на животе, лениво удивляется: звуки просачиваются со всех сторон, но наушники ей не нужны, можно не прятаться. Она так бы и лежала, но придется поспешить – сейчас уже почти семь, а ей еще в порядок себя надо привести.

Стараясь не скрипнуть, Лиза выскальзывает из-за органа и замирает, допивая последние звуки. Органист сгорбился на своей скамейке, длинные волосы падают на лицо, длинные руки доглаживают клавиши. А чуть позади, на стене, Лиза видит еще одно лицо. Видит – и не может поверить.

Ну не бывает так, да и все.

Наверное, она слишком громко вскрикивает, потому что органист отрывает взгляд от клавиш и смотрит прямо в ее сторону – встряхивает головой, неторопливо протирает очки, будто не видя ее, потом концентрирует на ней взгляд. Сейчас будет скандал, понимает Лиза и пятится вдоль кресел. Ей во что бы то ни стало нужно прочитать, что написано под тем лицом на стене. И очень нужно в туалет. Еще пара шагов, и можно будет уже сорваться и бежать. Лиза знает, где здесь туалет. Можно будет запереться. Органист – не Катька, он, наверное, не станет ломиться в дверь.