Не успела Руни написать сестре ответ, как вновь пришло письмо от Эйры.
«Моя милая сестра, я вновь приветствую тебя!
Понимаю, что ты сейчас обдумываешь ответное послание, но я хочу рассказать тебе ещё кое-что.
После того, как я написала тебе про Вельзевула, я вдруг задумалась. У моего отца ведь тоже были две жены, и обе рано скончались, но его ведь не величают именем дьявола. Первой его женой является девушка из древнего, достопочтенного рода, но к моменту женитьбы полностью обнищавшего. Эта женщина даже хотела уйти в монастырь, чтобы иметь хоть какую-то крышу над головой и кусок хлеба. Наблюдая за Уэйном, я понимаю, что она была очень красивой и нежной женщиной, но, к сожалению, у нас нет ни единой её фотографии. Её звали Имхэйр Ирвинг. Зная своего отца, я не понимаю, почему он решил жениться на ней. У неё не было ничего кроме имени. Возможно, до её кончины мой отец был совершенно другим человеком. Более чутким. Более нежным. Способным на глубокие чувства. Когда же его первой жены не стало, он решил жениться во второй раз. Это уже была моя матушка. Он сделал это, думаю, не из глубоких чувств к ней, а из надобности наследников. Моя мама была из «Рисов», поэтому это скорее была дань традиции нежели сердечный позыв. Думаю, это был договор и равнозначный обмен. Моя мать вышла замуж за одного из Россер, а младшая сестра моего отца вышла замуж за одного из Рис. Одна из старых служанок однажды рассказала мне, что брак именно с моей мамой планировался изначально, но мой отец из-за чувств к мисс Ирвинг отказался от него. Брак не был благословлён. И только после смерти этой женщины мой отец согласился на те условия, которые перед ним ставили его родители, а то есть женился на моей матери.
Когда моя мама умерла, я была ещё совсем маленькая. Я практически её не помню. Только запах едва и лёгкое прикосновение рук. Слуги немного рассказывали мне о ней, отец же вообще никогда ничего о ней не говорил, словно её и не было никогда. Он в принципе никогда не заговаривал о своих жёнах, как будто бы у нас с Уэйном никогда и не было матерей. Нам о матерях рассказывали слуги. Например, у нас работала прачка. Она рассказывала мне, что моя мама всегда казалась очень здоровой женщиной. Она была крепкой, с ярким румянцем, все пророчили ей долгие годы жизни. Никто не мог предположить, что её не станет в таком молодом возрасте. Моей маме было двадцать лет.
Мне рассказывали, что у неё был стойкий, крепкий характер, но при этом она любила посмеяться, была очень жизнерадостной. Её брат при этом, который стал мужем моей тёти, по слухам отличался от неё мягкотелостью, болезненностью и был склонен к упадническому настроению. Про мою маму шутили, что она вышла из викингов, а никак не из кельтов. Сильная, крепкая и бесстрашная – молот среди бабочек из семейства Рис. И однажды она легла спать и не проснулась утром.
«Рисы» всегда очень сильно отличались от «Россеров» тем, что они обладали врождённым чувством такта и были примером изысканных манер. В какой-то степени они пытались создавать такое впечатление в связи с тем, что существует легенда, что они пусть и дальние, но родственники королевской семьи – существовало когда-то валлийское королевство Дехейбарт. Но почему-то это не передавалось по наследству от матери детям, если её мужем был кто-то из Россер. Я тому пример, я не обладаю ничем, чем обладала моя мать. Я даже внешне на неё совершенно не похожа. У меня осталось несколько её фотографий, и с горечью на сердце могу заключить – я слишком сильно похожа на отца, чтобы узнать её во мне. Заявись я в особняк семейства Рис, они бы не смогли сказать в каком я состою с ними родстве. Они будут с полной уверенностью заявлять, что во мне нет ни капли их крови. Признаюсь, скажу, как на духу – меня очень сильно это ранит. Я бы хотела, чтобы мама была со мной, пусть её и нет в живых. Чтобы она проявлялась во мне особенностями повадок, смешливостью и жизнерадостностью, крепостью характера и врождённой уверенностью. Но у меня совершенно ничего нет от неё, ни внутренних проявлений, ни схожести во внешности. Я родилась Россер, дочерью пусть и благородного, но всё же бесславного рода. А моя мать, пусть и похоронена под фамилией мужа, от рождения до смерти оставалась именно Рис и не изменяла ничему из того, что обычно свойственно им – она всегда была истинной леди.
Прости, вероятно я ушла слишком далеко в свои переживания, но при этом рада, что у меня есть человек, которому я могу про них рассказывать – моя замечательная сестра.
Я рассказала тебе то, что хотела и, мне кажется, довольно на этом.
Очень жду твоё ответное письмо!
Твоя сестра Эйра Россер.
02.11.1922 г.»
Руни с полной уверенностью могла сказать, что её сестра очень скучает. И не только потому, что Руни уехала в Лондон, но и потому, что жизнь в Атюрбарине не была наполнена какие-либо интересными событиями. В голове она иногда могла представить жизнь в Сноудонии: одинокой Эйре не с кем было даже поговорить по душам, так как Кэтрин и Гвинет птицы другого полёта, тётушка Мэйр, вероятно, стала бы осуждать её за то, чем та хотела бы поделиться, никаких подруг у девушки так же не было, единственный, с кем Эйра могла поделиться душевными переживаниями был её брат Уэйн, но вряд ли он проводил с ней достаточно времени, ведь он главный наследник и теперь женат. Но стоило подумать об этом, как сердце Руни обжигало острой болью. О мужчине она старалась не думать, но каждый раз, когда она получала письмо от сестры, невольно задумывалась о нём и переживала, не написала ли в своём письме Эйра и о нём что-нибудь. И каждый раз в письме она ничего о нём не находила, а затем спешила садиться за ответное письмо, чтобы её сестра не мучилась от ожидания и одиночества.
«Здравствуй моя дорогая сестра.
Приятно было получить от тебя сразу два письма, теперь я спешу ответь на всё то, что ты мне рассказала.
Насчёт Вельзевула – я с тобой согласна. Судить сегодня о том, что происходило в прошлом, очень сложно. Достоверная информация могла просто не дойти до этого дня. Но в любом случае крайне прискорбно, что род Россер знаменит не благодетелями, а крайне скандальными личностями. Надеюсь, таких больше в нашем семействе нет, не было и не будет.
Насчёт нашего с тобой происхождения, то у нас с тобой абсолютно противоположные чувства. Какие у нас с тобой противоречивые чувства. В то время, когда ты так хочешь быть похожей на свою мать, быть не похожей на Россер, меня всю жить учили быть похожей именно на них. Я росла убеждённая, что во мне слишком много валлийской крови, чтобы считаться англичанкой, но если посмотреть мою родословную, то я кто угодно, но только не Россер. Моя бабушка, в честь которой назван особняк, была англичанкой, так было принято считать в обществе, но род её начинался из валлийцев, именно поэтому второе её имя было как твоё первое – Эйра. Его дали ей в честь её бабушки-валлийки Эйры Кадваладр, но они из поколения в поколение заключали браки именно с англичанами.
Моей прабабушкой так же была англичанка, урождённая Доусон. Но родство с англичанами, каким бы долгим и мучительным не было противостояние между англосаксами и кельтами, не худшее, что ей в моей родословной. Мой прапрадед Арвель Россер взял себе в жёны итальянку. Она была из благородной семьи, вместе с отцом они прибыли в Англию в числе итальянских послов. Девушка была взята с собой с целью разнообразить её досуг, показать столицу Британской империи и всего мира. Она практически не говорила на английском, ходила всюду со своей служанкой, которая исполняла роль переводчика. Однажды проводился королевский бал, и именно там её заметил Арвель. Ради неё он нашёл себе учителя итальянского, приобрёл пару карманных словарей и стал искать с ней следующей встречи. Он не дал ей покинуть Англию, он одаривал её разнообразными подарками, был её самым преданным кавалером и спутником на торжественных вечерах и точно не давал ей скучать. Он растопил её сердце, ради него она стала учить английский и отказалась от возвращения в Италию. В итоге они поженились. Наверное, в нашей семье никто никого так не любил, как Арвель свою горячую нравом итальянскую жену. Она подарила ему двух сыновей, но климат туманного Лондона, дождливого и промозглого совершенно не подходил привыкшей к долгому солнечному лету и бесснежной зиме. Она часто болела и быстро из живой и энергичной превратилась в нервную и больную. Но мой прапрадед прощал ей любые капризы. Как бы они ни ругались, он всегда приходил просить прощения первым, даже если был абсолютно прав. К жене, особенно когда её здоровье ухудшилось, он относился как к одному из своих детей, по-отцовски мягко, вторил всем её словам и наказывал слуг, если считал, что в расстройствах его жены виновато их неисполнительность. Никто не смел выказывать иное мнение, что ни говорила бы его жена, это всегда считалось неоспоримой истинной. В какой-то степени, это действительно было так. Лорен обладала чутким умом, любила читать, была внимательна к мелочам и часто подмечала то, что её муж упускал. Каждый раз, когда она открывала рот, он испытывал настоящее восхищение. Нередко приводил свою жену в пример настоящей женщины. Он пережил свою жену на пять лет. И могу сказать, он просто отказался от жизни без неё. Она умерла от сахарной болезни в сорок пять лет, и её смерть он не перенёс. Если пока она болела, но всё ещё держалась за мир живых, он был весёлым, легким на подъём и обладал недюжинным терпением, то, как только её не стало, он замкнулся в себе. Всё это писал в своём дневнике его старший сын. Он описывал своего переменившегося отца как несдержанного, импульсивного, но нелюдимого, необязательного человека. Он отошёл и практически не появлялся внизу. Большую часть времени он был в хозяйской спальне, которая принадлежала ему и его покойной жене. Неизвестно, как он был способен столько времени проводить в замкнутом пространстве, но он не выходил неделями, а когда слуги приносили ему еду на подносе, то обычно заставали его в ужасном состоянии, похожем на помешательство. Он повторял: «Я всегда называл тебя сладкой, моей медовой, это я приманил к тебе эту болезнь!». Он называл её «honey» на валлийский лад, из-за чего получалось непереводимое ласковое прозвище, которым он не чурался звать её даже в обществе. Пять лет самоистязаний – это долгий срок. Удивительно, что он протянул так долго, вероятно, это следствие того, что он обладал крепким физическим здоровьем. Особняк отошёл к старшему сыну, ему тогда было двадцать четыре года. Он перенял на себя семейные дела и помогал отцу спокойно дожить оставшиеся ему годы.
