Альваро Энриге – Мгновенная смерть (страница 11)

Через три года после того, как он вышел из повиновения губернатору Кубы, Кортес уже был большой знаменитостью в Европе — но также и героем всех, кто, сам того не замечая, не оставляет вокруг себя камня на камне. Святым всех задир, сутяжников, всех неспособных признать собственный успех. Капитаном всех, кто, выиграв безнадежную битву, решил, что впереди еще много битв, и утонул в собственном дерьме, гордо воздев руку со шпагой. Конечно, конкистадор не был тем сверхчеловеком, каким Хуана расписывала его дочерям, но, вне сомнения, равняться на него было куда веселее, чем на адмиралов каменистых равнин со стороны их отца.

Речь Хуаны Кортес всегда заканчивалась одинаково — она указывала вышивальной иглой на стену и говорила на науатль: «Эта шпага снесла семь голов тех семи вождей, что на гербе. И этого, девочки, забывать никогда нельзя». Затем вновь углублялась в пяльцы, нити и узоры. Вдова в кресле-качалке поддакивала дробными тревожными кивками.

Вот в какой обстановке росла Каталина Энрикес де Рибера-и-Кортес, старшая дочь Хуаны Кортес и герцога Алькала, внучка конкистадора. В шестнадцать лет ее выдали замуж за Педро Тельес-Хирона, владетеля Пеньяфьеля, будущего герцога Осуну, будущего героя Остенде, будущего вице-короля Неаполя и Сицилии, будущего адриатического пирата, будущего покровителя, собрата по борделям и собутыльника Франсиско де Кеведо.

Рай

В отличие от короля и всех остальных при дворе, Филипп Шабо увлекался не искусством, культурой или теннисом, а славой Франции.

С тех пор как бедолага Ромбо явился к нему в покои с четвертым катышем, сделанным из волос Болейн, он стал обдумывать, какую выгоду мог бы принести подобный предмет, если его подсунуть в нужные руки в нужных обстоятельствах.

Мяч, начиненный косами обезглавленной королевы, виделся лучшим подарком для пущего умягчения и без того, в общем-то, податливого Джованни Анджело Медичи, который в ту пору был губернатором нескольких городов Папской области[54] и ключевой фигурой в переговорах с его святейшеством относительно скорейшей передачи по наследству владений Фосдиново[55] в Луниджане, где некий маркиз Пьетро Торриджани Маласпина, покровитель посредственных художников и одаренных громил, препятствовал погрузке мрамора на французские суда в порту Каррары.

Мяч никак нельзя было отправить в Рим без упаковки, и Шабо заказал для него шкатулку из перламутровых пластин, отделанных золотом, которая соответствовала королевскому статусу содержимого и требовала долгой ювелирной работы. Ожидание позволило Шабо, чьим вторым увлечением после славы Франции (далеко на втором месте) были охочие до ласк фрейлины низкого ранга с высокой грудью, использовать мяч — своего рода кожаный корсет с трепещущими под ним огненными косами Болейн — в постельных играх.

Бегство во Фландрию

Брак Каталины Энрикес де Рибера-и-Кортес и Педро Тельес-Хирона представлял собой не супружество, а скорее эффективный деловой союз, в котором каждая сторона предоставляла другой основания обижаться, когда у той их не хватало. Муж не давал серому дому Алькала пасть жертвой забвения благодаря своим политическим талантам и близости к королю; жена вкладывала деньги и старалась быть достойной внучкой доблестного деда, канувшего в вечность, но успевшего добыть всё, чего она, как ей казалось, заслуживала.

Когда Осуна узнал, что из Мадрида в погоню за ним, предавшим доверие короля и прокатившимся в Италию, направляется отряд альгвасилов, он удрал в Остенде. Отбыл ночью в сопровождении одного-единственного слуги. Во Фландрии сражался в составе королевских терций как простой солдат, пока не отличился в бою особой доблестью.

В роду Осуна такой модели поведения не знали: сбежать от короля и наняться защищать с оружием в руках того же короля; драться, подобно льву, за королевские владения, чем заслужить монаршее прощение и такие почести, что все судьи и альгвасилы оказались посрамлены. Когда Тельес-Хирон готовился к бегству, Каталина сняла со стены беседки и отдала ему шпагу Кортеса. Больше он не взял с собой ничего.

В Испании конца XVI века, вероятно, мало нашлось бы столь же неверных мужей, сколь Осуна. Тем любопытнее, что всякий раз, когда молодой герцог попадал под домашний арест вследствие глубины своей глотки и вездесущести своего чле-на, Каталине приходилось сидеть в заточении вместе с ним.

Во время последнего и самого сурового заключения, которое и свело герцога в могилу, ибо обвиняли его на сей раз в измене королю, а враги его при дворе были неисчислимы, Каталина Энрикес де Рибера-и-Кортес не побоялась написать Филиппу IV потрясающее письмо в защиту мужа. Обращаясь к государю на «ты», она поставила ему на вид, что его священноримскоимперский дедушка Карл I так же подло вел себя с ее дедом, Эрнаном Кортесом, как он сейчас — с Осуной. Напомнила, что Остенде не пал бы и Испании пришлось бы распрощаться с Нидерландами, если бы не отважные действия ее мужа при осаде, — что до некоторой степени было правдой. Указала, что результатом осады стали переговоры о перемирии, а не позорное поражение как раз потому, что ее мужчина дрался в грязи, защищая своего короля.

Письмо не тронуло сердце государя: герцог умер под строгим домашним арестом 20 сентября 1624 года.

26 ноября 1599 года, в ночь бегства во Фландрию, Каталина проводила мужа до ворот дворца Аделантадос, где они скрывались, пока альгвасилы рыскали по владениям герцога, а не его жены. «Постарайся выжить», — сказала она и поцеловала его. Коснулась его груди. «Скапулярий надел?» Он нащупал его под рубашкой. «Вот и не вздумай снимать».

Банкир и кардинал

Главным покровителем Караваджо в то время, когда он ворвался в мир маньеристской живописи и разметал ее в пух и прах, был кардинал дель Монте, но больше всего картин его кисти собрал не он. Кардиналу хватило интуиции, чтобы открыть Караваджо, но не понять, на что тот способен, если дать ему писать абсолютно свободно — что тот и сделал, едва заполучив студию в палаццо Мадама и достаточно заказов для того, чтобы развернуть свои визуальные эксперименты. Вероятно, эти кричащие картины, на которых персонажей Священного Писания изображала всякая убогая дрянь, какой в Риме конца XVI века было пруд пруди, выглядели тогда весьма странно.

Банкир Винченцо Джустиниани, глава Римской рипостерии, то бишь папского казначейства, и главный финансист французской короны, мог увидеть работы Караваджо в музыкальном зале палаццо Мадама, поскольку был соседом и добрым приятелем кардинала дель Монте. Не притязая на покровительство, он начал покупать все картины ломбардца, которые оказывались недостаточно роскошны для резиденции прелата. А может, они настолько выходили из ряда вон, что дель Монте просто не решался их выставить (или понять). Таких картин со временем набралось немало. К концу жизни Меризи у кардинала имелось восемь его работ, а у банкира — пятнадцать.

Однако дель Монте и Джустиниани соревновались не только в коллекционировании Караваджо. Были и другие желанные предметы, едва ли не выходившие за пределы дозволенного в Риме времен Контрреформации. Если дель Монте купил второй телескоп, изготовленный для коммерческих целей его протеже Галилео Галилеем, то только потому, что не успел купить первый — его увел Джустиниани. И на шумных празднествах у кардинала, и на довольно спартанских собраниях у банкира все ждали самого интересного: когда откроют дверь на террасу и позовут гостей увидеть Луну так близко, как ее, надо полагать, видят селениты[56].

Трудно представить себе двух более непохожих людей. Долговязый суховатый банкир, человек женатый, невыносимо тяготился светскими обязанностями, которые накладывала на него должность папского финансиста. При всяком удобном случае сбегал в лигурийские пустоши охотиться на ланей и кабанов. Лицо у него было угловатое, как у всякого истинного хищника. Говорил он мало, читал много. Словом, полная противоположность студенистой изобильной натуре кардинала. Их связывала искренняя дружба, опаленный огнем союз, помогавший многого добиваться в Ватикане, где оба, как представители интересов Франции, были частью меньшинства.

Оба любили математику и покровительствовали тем, кто писал трактаты по механике. Оба вкладывали время и деньги в новую разновидность алхимии, ставившую целью не претворить металлы в эликсир молодости, а познать главные земные вещества, — сегодня мы называем эту науку неорганической химией.

Если кто-то начинает думать, что все вещи в мире состоят из одних и тех же веществ и перемещаются исключительно по законам механики, то естественным образом этот кто-то находит в грязных ногтях святых и богородиц Караваджо — ногтях, цепляющихся за жизнь и Историю, — нечто большее, ему слышится голос Провидения: голос Бога, движимого не капризом, но гением, Бога, непохожего на Бога, Бога далекого и не желающего являть себя ни в каких чудесах, кроме горения и равновесия тел, Бога, воистину общего для всех — для бедняков, горемык, политиков, содомитов и миллионеров.

Караваджо был для живописи тем же, кем для физики был Галилей: кем-то, кто открыл глаза и сказал, чтó видит; кто понял, что формы в пространстве являются аллегориями лишь самих себя, и этого довольно, а настоящая тайна сил, определяющих наше существование в мире, не в том, что они возвышенны, а в том, что они элементарны. Дель Монте и Джустиниани были сражены Караваджо. Банкир — художником, кардинал — человеком. Они жили во дворцах, стоящих друг напротив друга на площади, на которой также стоит церковь Сан Луиджи деи Франчези, где находятся первые работы Караваджо, предназначенные для всех.