Алтынай Султан – Отслойка (страница 18)

Хочу в душ, хочу пропукаться, хочу, чтобы перестало болеть. Я сидела на унитазе и плакала. Взрослая тридцатилетняя женщина не может сходить в туалет. Интересно, колики похожи на это? Если да, то на месте младенцев я бы орала без устали во всю глоточку.

Я вытерла кровь, натянула трусы с полной прокладкой и вернулась на койку.

Трясущимися руками набрала шприц, стянула трусы. Вывернуться назад, чтобы поставить себе укол, оказалось той еще задачей. Шов болел так, что даже кончики пальцев на ногах онемели.

– Перде, ты же медсестра, укол не поставишь? Я бы сама, но в ляжку не могу – чулок, если сниму, потом не натяну, а до попы не дотягиваюсь…

– Жоқ, иди лучше медсестру попроси, я уколы ставить боюсь.

– Боишься ставить уколы?! Ты ж медсестра, ты чем там в поликлинике занимаешься? – Я взбесилась и чуть не ляпнула: – Зря взятку давала.

– Терапевту на приемах помогаю…

Уши заложило, голова закружилась, я взяла шприцы и пошла к посту.

– Пожалуйста, поставьте мне уколы.

– Я вам уже сказала – не положено.

– У меня свои лекарства, вам только уколоть, – я, скрючившись, схватилась за край стола.

– Свои привезли? Тогда идемте в кабинет, – она отложила ручку и пошла вперед.

После уколов я легла на койку и поджала ноги.

Как и большинство женщин, меня воспитала женщина. И в детстве мне как будущей женщине говорили: девочки не пукают, девочки не матерятся, не пьют, не курят, не скандалят. Девочки умные, аккуратные, красивые. «А что они делают? Девочки?» – «Ты что, не понимаешь, они красивые». Активнее всего этот посыл в мою жизнь нес папа. Ему было страшно представить, что я буду работать на обычной работе, жить от зарплаты до зарплаты, таскать тяжелые пакеты с базара. Хотя мама их таскала, мама работала, и мама курила. Папа все время говорил, что я особенная, он называл меня «адемуша» – «красавица». От него мне достались вспыльчивость и упругие круглые ягодицы – папа был профессиональным греко-римским борцом, чемпионом Союза.

Скоро я поняла, что, видимо, не такая уж я и адемуша. Это случилось во втором классе: моим одноклассницам на День святого Валентина пришло по пятнадцать-двадцать бумажных сердечек, а мне всего три, и те от подруг. Я долгое время страдала оттого, что некрасивая. Моих подруг-красавиц раздевали глазами, у них были ухажеры и свидания. А я занималась балетом, дралась и учила французский. Тогда я поняла, что дело не в красоте. Мужчины меня боялись. Потому что я все могла сама и всегда знала, чего хочу. У меня были убеждения, мораль и личный кодекс. Я почти всегда была верна себе. Кроме первого поцелуя: я думала, у нас любовь, а оказалось, мы просто тренировались, чтобы он потом предложил встречаться моей подруге. После этого я долгие годы влюблялась совсем как в английских романчиках. Вздыхала, писала стихи, следила за их пальцами, шевелюрами, взглядами, краснела. Мне было семнадцать, я любила страдать, я была дурочкой.

С мужем все было иначе. Я почему-то сразу поняла, что он другой, что он мой. Я вцепилась в него и не отпустила бы ни за что. Ему я отдалась, он был первый, единственный, и я надеюсь, что так оно и останется. Неизменным осталось одно: даже рядом с ним я себя ненавижу. Дело никогда не было в красоте или морали – в пекло эту чушь. Дело было в лютой, бесконтрольной, шайтанской[72] ненависти к себе. К телу, лицу, волосам, смеху, настроениям, мыслям.

К моменту рождения Урсулы у меня за плечами была одна реальная неудачная попытка суицида и миллиарды удачных в моей голове. Я смаковала свою смерть, потому что после мне было бы наплевать на страхи, ненависть, любовь и прочее. Я бы, наверное, наконец выспалась. Как же сильно я хотела спать. Как же сильно резали газы в животе, тошнило, раскалывалась голова, пекло приходившее волнами молоко.

Как давно у меня началась бессонница? Не помню, у моей мамы она тоже была, а еще у папы и брата. Такой вот мне достался ген, наверное. Интересно, у красивых девочек бывает бессонница? Или это случается только с некрасивыми?

Глава 3

Понедельник

– Я сейчас в Минздрав позвоню! Дедушка моего друга – генерал! Вы у меня все забегаете!

– Успокойтесь, не нужно никому звонить. Таков протокол, это не против вас лично.

– Я вам сказала! – Голос сорвался на крик, захлебнувшийся в рыданиях.

Отовсюду слышался детский плач.

Я открыла глаза и взяла телефон.

Четыре утра. Я вспомнила, как после уколов проспала до самого вечера, потом отнесла бутылочку с молоком в ПИТ и вернулась в палату. К дочке не пустили. На детском этаже была какая-то суматоха, и меня быстро выпроводили, ничего не объяснив. Расстроенная, я опять уснула, и вот кто-то закатил скандал в коридоре. Соседки не спали, пытаясь успокоить плачущих детей.

– Что там такое? – пробормотала я.

– Обезболивающее ставить не хотят, а ей плохо, вот и скандалит…

– Зачем так орать?! Идиотка, весь коридор на уши подняла! – выругалась Карина, укачивая ребенка.

Я перевернулась на другой бок и попыталась вернуть ускользнувший сон. Бесполезно.

Шов почти не болел, а вот грудь набухла и стала горячей. Я приподнялась и помассировала – внутри все в твердых комках.

Включив фонарик на телефоне, нашла молокоотсос и стала сцеживать. Ничего не шло. Я размяла грудь еще чуть-чуть, попыталась сцедить руками, тоже ничего…

– Карина, у тебя молоко уже пришло?

– Нет, вообще ничего нет! Он орет. Наверное, кушать хочет…

– Хочешь, покормлю его? Он не сильно тяжелый?

– Три двести сорок, а что, так можно? А твой ребенок где? – Она включила фонарик на телефоне и посветила мне в лицо.

Я зажмурилась и отвернулась.

– Ой, прости, – она опустила телефон.

– Ничего. Кажется, лактостаз начинается… молокоотсос мне уже не поможет, а вот ребенок легко разобьет комки. Так что можем помочь друг другу. Моя дочь в реанимации.

– Давай! – Она протянула кричащего сына.

Я аккуратно взяла его и приложила к левой груди – там комков было больше. Подловив момент, когда он широко открыл рот, я сунула ему темный сосок и помогла правильно обхватить. Он жадно зачмокал. В этот момент я ничего не почувствовала. Ни радости, ни волнения. Мне не захотелось понюхать лысенькую голову, погладить щечку. Это потому, что это не мой ребенок? Потому что я хочу спать? А вдруг, когда я возьму Урсулу, будет то же самое? Я ничего не почувствую, не смогу ее полюбить?

Старшую дочь я полюбила больше всего на свете в первый же миг, как увидела ее. Я все время хотела носить ее на руках, целовала и говорила с ней как со взрослой. А с Урсулой ничего не произошло, нигде не екнуло. Даже сейчас я не думаю о ней. Я, наверное, худшая мать на свете, бессердечная идиотка, я боюсь свою младшую дочь.

– Ого, бедный, проголодался… – Она завороженно посмотрела на сына.

Я облегченно вздохнула, но тут же съежилась.

– Кусается, да? – спросила она, нахмурив брови.

– Нет, окситоцин попер.

– Что?

– Когда кормишь ребенка, матка сжимается.

Карина озадаченно посмотрела на меня.

– Ну окситоцин – гормон, заставляющий сжиматься матку. А тебе нужно немного размять грудь и почаще прикладывать сына – молоко придет быстрее.

– Ты что, врач? Столько знаешь об этом.

– Нет, просто у меня второй ребенок. В первый раз я два месяца прикладывала дочку неправильно, и соски превратились в фарш, все в крови. Боль адская… Будешь кормить, давай сосок полностью, всю ореолу, а не только кончик.

– Это же невозможно, у тебя, наверное, соски маленькие, у меня… – Она отвела взгляд и замолчала.

– Стали огромные и цвета черного шоколада? – Я усмехнулась. – Не знаю, как у тебя, но у меня сиськи были как дыни, а соски – как олимпийские медали… Это даже взрослому в рот не засунешь, а тут новорожденный. Но потом я вызвала консультанта по грудному вскармливанию – и, Господь, какое это было облегчение! Темнеют соски, кстати, для детей, они ж рождаются слепые, как котята. А этот цвет для них как сигнальный огонек.

Карина опустила глаза и тихо рассмеялась.

– Ты так спокойно и понятно обо всем говоришь.

– Спасибо, ну а что такого-то? – Я переложила малыша на другую руку и дала ему вторую грудь. – Сисек ты, что ли, в этой жизни не видела?

Она еще сильнее рассмеялась и вдруг сжалась.

– Болит?

– Ужасно, я даже спать не могу.

– Попросила бы обезбола, сразу поможет, и лучше ставь, пока дают, а то потом у них по протоколу не положено.

В этот миг в коридоре что-то грохнулось.

– Что это было? – спросила Карина.

– Судя по звуку, что-то металлическое. – Воображение нарисовало роженицу, подобно атлетке метнувшую штатив для капельницы во врачей.

Крики всё не утихали, но малыш Карины наелся и заснул.

– Черт, надо было его подержать столбиком, чтобы срыгнул…